«Сказал, что обойдётся без меня, вот и пусть обходится», — думала она.

Окассен, видимо, тоже не простил её. Кликнул Жилонну, хотя терпеть не мог, когда та прислуживала за столом. Николетт слышала, как Окассен и Альом пьяными голосами обсуждали происшедшее, ругали Гюи, выкрикивали угрозы. Потом внизу стихло. Николетт поняла, что Альом уехал. Она услышала, как Окассен поднимался по лестнице, едва переставляя ноги, и бормотал:

— Паскуда подлая... чтоб тебе издохнуть!

Николетт была уверена — он говорит не о Гюи, и не об Урсуле. Это ей, Николетт, он желает смерти. Невольно она снова расплакалась.

Наступил вечер. Двор погрузился в серо-лиловые сумерки. Собаки лениво забрехали, услышав, что кто-то идёт от дома, но тут же смолкли. Это был Окассен. Он отпер дверь погреба и вошёл внутрь, покачиваясь, потому что до сих пор не отрезвел до конца.

Урсула, сидевшая на полу, подняла лицо — мрачное, но не заплаканное. Её угольно-чёрные глаза выражали беспредельную злобу. Но Окассен не испугался, хотя обычно вздрагивал от взглядов Урсулы.

— Почему же ты не рыдаешь? — злорадно спросил он. — Твой милый помер, я сам проткнул ему горло копьём. Ты должна убиваться от горя!

Урсула молчала, продолжая сверлить его злобным взглядом. Окассен пнул её ногой.

— Встань, когда с тобой говорит сеньор!

Урсула поднялась. Руки у неё заметно дрожали. Окассен взял её за подбородок и посмотрел ей в лицо, словно видел впервые.

— У тебя подлые глаза, девка, ты желаешь мне зла. А известно ли тебе, что по закону я могу повесить тебя? Ты мне изменила, нарушила право первой ночи.

— Сеньор никогда не пользовался этим правом, — хрипло проговорила Урсула. — И даже не брал за это пеню.

— Это касалось других, но не тебя, — сказал он, тихо рассмеявшись. — А ты теперь будешь выплачивать эту пеню всю жизнь.

— У нас мало земли, — сдавленным голосом ответила Урсула, — Мы с матерью всегда работали на барщине.

Она отступила на шаг назад, чтобы не чувствовать его пьяного дыхания.

— Мне не нужны от тебя деньги, — с отвращением сказал Окассен. — Ты будешь платить по-другому.

Он схватил её за плечи и швырнул наземь. Через минуту он уже ожесточённо терзал на ней одежду. Все движения Окассена были неумелыми, он сам чувствовал это и потому действовал ещё грубее. Урсула терпела молча, закусив перекошенные губы. Впрочем, насилие длилось недолго — лишь дважды проникнув внутрь, Окассен обрызгал её тёплой влагой. И тотчас шарахнулся от девушки, словно от какой-то мерзости. Поднялся, шатаясь, с трудом поправил на себе одежду и вдруг согнулся в углу. Его вырвало.

«Не от вина, — подумала Урсула. — От меня».

Глава 7 Согласие на брак

Ссора между Окассеном и Гюи не переросла в войну, хотя отношения оставались напряжёнными. Гюи повсюду орал, что намылит холку щенку Витри, но никаких действий пока не предпринимал. В имении Витри царила неестественная тишина, готовая вот-вот взорваться скандалом.

Все знали, что Окассен сошёлся с Урсулой, и это казалось странным даже крестьянам. Раньше он так гордился своим целомудрием, на дух не переносил разговоров приятелей об интрижках с женщинами. А теперь Урсула каждый вечер приходила в усадьбу и ночевала в его спальне. На людях Окассен разговаривал с ней грубо и презрительно, и никогда не называл по имени — то «девка», то просто «эй, ты».

Но Урсула больше не смотрела на молодого сеньора с ненавистью. Наоборот, снимала с него плащ, когда он приезжал домой, подавала полотенце, стараясь опередить Николетт. Той почему-то стыдно было расспрашивать подругу об этих отношениях. Урсула сама избегала её, едва цедила сквозь зубы: «Здравствуй», и тотчас опускала глаза. То ли стыдилась своей некрасивой связи, то ли думала, что Николетт презирает её.

Собственно, все избегали разговоров об этом. Мадам Бланка делала вид, что ничего не происходит. Обращалась с Урсулой, как с одной из служанок — спокойно и бесстрастно. А Николетт становилось неприятно каждый раз, когда она слышала голос Урсулы за стеной, в спальне Окассена. Иногда они там даже смеялись вдвоём. И кровать скрипела, и доносились сдавленные стоны. Николетт накрывала голову одеялом, чтобы не слышать. Ей было так противно, словно она нарочно подслушивает за любовными утехами близких родственников... например, родного брата.

«Да ведь он мне и есть, как брат», — думала она в такие моменты.

И невольно вспоминала, как они спали в детстве вместе в одной кроватке. Мадам Бланка сшила сыну игрушечного кролика, а он подарил его Николетт за то, что она рассказывала ему на ночь сказки. Девочка всегда клала кролика под одеяло между собой и Окассеном. И он непременно целовал их перед сном, приговаривая: «Сладких снов вам, кролик и Николетт».

Когда и почему это кончилось? Николетт не могла вспомнить. Кажется, когда ему стали мерещиться кошмары... лет в одиннадцать-двенадцать. Вот с тех пор они начали драться и ссориться.