— Лиана, — он говорил уже чётко, ровно, словно окончательно взял себя в руки. — Прости меня.

Я снова промолчала, не зная, что сказать.

— Ты… особенная для меня. И это уже не изменить. — Его голос был спокойным, почти отстранённым, но в этих словах чувствовалась абсолютная искренность.

Я вздрогнула. Не ожидала этого признания.

— Но я могу дать тебе слово, что подобного больше никогда не повторится, — он посмотрел на меня так, словно хотел убедиться, что я поверю ему, что услышу это так, как он хочет.

Я не отвела взгляда.

— Если хочешь, я вообще больше не стану искать твоего общества.

Эти слова прозвучали неожиданно, и я вдруг почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Мама, Ирина, Центр — здесь ты всегда найдёшь помощь, поддержку, защиту.

Он отвёл взгляд, будто с трудом говорил последнее.

— А я… — начал он, но тут же покачал головой, словно отказываясь от собственной мысли, не желая её озвучивать.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри нарастает странное, тягучее чувство вины, которое было не совсем моим, но которое я принимала, потому что понимала, что его боль — это тоже результат моих решений, моей неуверенности, моего внутреннего ужаса перед самой собой.

— Макс, подожди… — я сделала шаг к нему, но он не двинулся с места, только напряжённо выжидал, не отводя от меня взгляда. — Я… это не в тебе дело, понимаешь?

Я не знала, как объяснить, не знала, как подобрать слова так, чтобы он не подумал, будто он сделал что-то неправильно.

Мне стало горько от осознания того, что я сломанная, испорченная, что не могу нормально ответить на его чувства, что даже самое бережное, самое заботливое отношение, которое он мне давал, не способно было преодолеть эту пропасть во мне.

Я видела, что он хочет что-то сказать, что, возможно, хочет возразить, но вместо этого он только тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу, будто пытался стереть с него всё, что только что между нами произошло.

— Я знаю, — наконец сказал он, но в его голосе не было облегчения, не было той привычной уверенности, с которой он обычно говорил. — Я знаю, Лиана.

Он замолчал на секунду, а затем резко отвёл взгляд, словно не хотел, чтобы я видела то, что сейчас читалось в его глазах.

— И будь он… проклят! — стиснув зубы, выдохнул Макс, и в его голосе звенела такая ярость, что я вздрогнула.

Это был не просто гнев. Это была боль, горечь, бессилие, срывающееся наружу, несмотря на все его попытки сдержать себя.

Он быстро шагнул в сторону, будто не доверял себе, если останется рядом со мной, будто ему требовалось пространство, чтобы справиться с тем, что внутри него бушевало.

— Лиана… — он снова повернулся ко мне, в его взгляде было отчаяние, но и решимость. — Я разобьюсь, но помогу тебе, понимаешь? Не сейчас, не когда ты носишь этого малыша… но позже… когда ты будешь готова.

Я не успела ничего сказать, но он шагнул ближе, почти умоляюще глядя на меня.

— Мы справимся и с этим, — твёрдо сказал он, словно пытался внушить мне эту мысль, заставить меня поверить в то, что это возможно.

Я верила. Хотела верить. Опустила голову, упираясь лбом в сильное плечо. Будь что будет….

Я и сама не заметила, как пролетел ноябрь. В начале декабря домой вернулась мама, а вот бабушка, собрав свои вещи, поспешила от нас съехать. Весь этот месяц наши с ней отношения становились все более натянутыми и сложными. Я не могла понять, почему моя бабушка, которая всегда и во всем меня поддерживала и давала мудрые советы, внезапно стала мне далекой и чужой. Нет, вслух она не настаивала на аборте, ничего мне вообще не говорила про ребенка, но в ее глазах я явственно читала горечь неодобрения. Все наши попытки поговорить оборачивались тяжелыми недоговорками и недопониманиями. Порой мне казалось, что во всем, что произошло с нашей семьей она винит меня. Или не меня, но Макса и Наталью, хотя они единственные протянули нам руку реальной помощи.

Университет я не бросила, но и особого рвения к учёбе не проявляла, ограничиваясь только теми лекциями, семинарами и лабораторными, которые были действительно необходимы. Я старалась не привлекать к себе внимания, не задерживаться на факультете дольше, чем требовалось, и к моему огромному облегчению, Роменского мне удавалось видеть лишь изредка, в основном на его лекциях.

Наблюдая за ним украдкой из своего угла, который теперь делила с Мариной, я с мстительным удовлетворением отмечала, что он выглядел всё хуже и хуже. В ноябре его классически правильное лицо и шея были украшены длинными, ещё не до конца зажившими царапинами — следами моей руки. Ближе к концу декабря он и вовсе стал похож на призрака: бледный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, заметно похудевший, он больше не напоминал уверенного, самодовольного преподавателя, который в начале семестра с лёгкостью жесткой рукой управлял факультетом. Теперь его вид говорил о том, что его самого что-то угнетало, загоняло в угол, выматывало изнутри.

Марина, ехидно улыбаясь, рассказала мне, что на факультете обнаружили серьёзные растраты, причём речь шла не о банальных накладках в бухгалтерии, а о крупных махинациях с финансированием, которые привлекли внимание следственных органов. И хотя Роменский был назначен деканом совсем недавно, он уже проходил по делу как свидетель, но перспектива стать обвиняемым с каждым днём становилась для него всё реальнее.

— Его постоянно дёргают то на следственные действия, то на допросы, — с нескрываемым удовольствием сообщила Марина, лениво размешивая сахар в чае. — Говорят, он уже и сам не рад, что вообще сюда приехал.