Но тот, не сказав ни слова, круто развернулся и пошел прочь.

– Что он от тебя хотел? – спросила Марина, садясь ко мне в машину.

– Поговорить, - ответила глухо, все еще прокручивая в голове этот странный разговор.

– Странный он, - тихо заметила Марина. – Не нормальный какой-то.

Мы проехали мимо двух фигурок на остановке, в которых я запоздало узнала Дашку и Лену. Они не бросили в сторону моей машины ни одного взгляда.

На экзаменах в январе Роменского не было, и это вызвало новую волну слухов, которые с каждым днём множились и обрастали всё новыми подробностями. Кто-то уверял, что он взял отпуск и уехал из города, другие шептались, что его отстранили от работы, а третьи и вовсе говорили, что он окончательно уехал обратно в Москву, бросив факультет. Я не пыталась выяснить правду, но странное беспокойство всё же не отпускало меня, хотя я и старалась убеждать себя, что мне должно быть всё равно.

Но в конце января он снова появился.

Когда я увидела его в коридоре, мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что передо мной действительно Игорь Роменский. Он выглядел так, словно через него проехался грузовик. Правая рука была в гипсе, лицо настолько изменилось, что без привычной самоуверенной осанки его можно было бы не узнать. Глубокий шрам на лбу пересекал бровь, сломанный нос придавал лицу болезненный, грубоватый вид, а движения были медленными, осторожными, будто любое лишнее усилие причиняло ему боль. Увидев меня, он плотно сжал зубы и прошел мимо.

— Ты слышала? — шёпотом спросила Марина, поймав мой взгляд.

Я покачала головой, не отрывая глаз от Роменского.

— В новогоднюю ночь он попал под машину.

На моих губах сама собой расплылась довольная, ехидная улыбка. Краем глаза, я уловила, как побледнела от выражения моего лица Марина.

Я зашла в Центр, сбивая снег с ботинок и бросив быстрый взгляд на парк, раскинувшийся за окном. Февральское солнце сверкало в снежном покрывале, превращая его в усыпанную бриллиантами поверхность, искрящуюся при каждом движении ветра. Морозный воздух приятно обжигал кожу, покалывая щеки и нос, но, несмотря на холод, настроение у меня было удивительно приподнятым.

Всё-таки вид побитого, осунувшегося и до предела вымотанного Роменского подействовал на меня, как глоток живительной воды. Его уверенность, самодовольная улыбка, вечное ощущение превосходства — всё это испарилось, уступив место усталости, боли и, возможно, даже страху.

Эта мысль наполняла меня странной, почти злорадной удовлетворённостью. Впервые за долгое время я чувствовала себя хоть в чём-то победителем.

– Лиана, - ко мне прямо в холле подошла одна из волонтерок. – Максимилиан Эдуардович просил вас зайти к нему, как приедете.

Я удивлённо подняла брови. Странно.

Наши отношения с Максом после той вспышки эмоций, случившейся почти два месяца назад, были ровными и спокойными. Он не солгал, когда обещал больше не допускать вольностей. Сначала я всё же настороженно ожидала повышенного внимания с его стороны, боялась, что он не удержится от попыток снова приблизиться ко мне, но через некоторое время успокоилась. Он держал слово.

Не сказать, что Макс мне не нравился. Напротив, нравился — даже слишком. Мне было хорошо рядом с ним, в его обществе я ощущала себя в безопасности, и, возможно, будь у меня другая история, я бы уже давно позволила себе эти чувства. Но стоило только представить что-то большее — что-то, что выходило за рамки дружеского общения, что включало в себя не просто разговоры, не просто заботу, а прикосновения, близость — внутри тут же возникала тягучая, болезненная, почти физическая неприязнь.

Слишком свежи в памяти были воспоминания о той ночи. О боли, разрывающей изнутри. О бессильной панике, сковавшей тело. О ласке, несущей ужас, о запахе, от которого меня бросало в дрожь. Насильник поломал не только моё тело. Он сломал во мне что-то гораздо более важное.

И хотя я старалась не думать об этом, не зацикливаться, не позволять воспоминаниям захватывать меня снова, одна только мысль о близости с другим мужчиной вызывала болезненный, непреодолимый страх.

Иногда я замечала, с каким восхищением и даже обожанием женщины в Центре смотрели на Макса, как в их взглядах скользило что-то тёплое, нежное, полное скрытого желания. И в эти моменты в моей душе вспыхивало нечто похожее на ревность, неожиданное, обжигающее, но столь же быстро угасающее. Максимилиан был удивительным человеком — сильным, заботливым, талантливым. Он умел слушать, умел видеть людей, знал, когда поддержать, когда подбодрить, а когда просто дать пространство для тишины. Было бы странно, если бы он не вызывал чувств у окружающих.

Но кто я была рядом с ним?

Всего лишь сломанная девчонка, восхищавшаяся им, как и остальные, но неспособная позволить себе даже думать о чем-то большем. Да, он выделял меня, не скрывал этого, не раз давал понять почти всем в Центре, что я особенная, что моё присутствие для него значимо. Иногда, крайне редко, позволял себе взять меня за руку, легко приобнять, ненавязчиво, так, чтобы я не вздрогнула от неожиданности.

В празднование Нового года, проходившее в Центре, я была рядом с ним, в кругу его коллег, волонтеров и их семей, некоторых постоянных клиентов Центра, среди которых не было лишних, посторонних людей, но краем глаза я заметила и весьма высокопоставленных чиновников из мэрии и администрации губернатора. Легко держа меня за руку, он тихим шепотом представлял их, чтобы я понимала кто есть кто, а во время неофициальной части представил меня им. Все они, повинуясь уважению к Максимилиану принимали меня доброжелательно и с уважением.

Во время тренингов мог помочь встать, направить движение, скорректировать осанку, показать, как нужно расслабиться, довериться своему телу.

После занятий с ним я выходила почти счастливая, с легкостью в груди, с чувством, что моя жизнь не поломана до конца, что внутри меня осталось что-то живое, что-то, что можно собрать заново. Но даже несмотря на это, я не могла допустить мысли, что могла бы претендовать на большее. Я просто не имела на это права.

Тем более теперь, когда внутри меня жило напоминание.