А потом посадят.

И главное, теперь ведь не докажешь, что Ульяна всё это случайно. Эх…

— Мелецкий, ты прости, если что…

— Это стадия смирения, — кажется, Ляле понравилась психология.

— А такая есть? — Мелецкий наклонился. Так-то Ульяна глаза не открывала, но вот движение огненной силы ощутила ясно.

— Понятия не имею. Но ведь смирилась. Значит, есть.

Логично.

— Я не специально. Я не знала, что я ведьма. Так и говори. Вали, всё на меня…

— Что именно?

— Всё, — решительно произнесла Ульяна. — Я готова взять всё на себя. И признание подпишу.

— Какое?

— Какое-нибудь… вот хочешь, признаюсь, что ты меня бесишь?

— Боюсь тебя огорчить, Тараканова, но ты мне в этом уже не единожды признавалась.

Мог бы проявить капельку сочувствия и сделать вид, что удивлён. Никакого понимания.

— Нас сейчас повяжут. А потом посадят. И осудят.

— Может, сначала осудят, а потом посадят? — предположила Ляля.

— Нет. Боюсь, тут она права. Сначала посадят, до выяснения.

— Чего?

— Всего. К примеру, механизмов ментального воздействия. А потом и осудят. И снова посадят.

Мелецкий, кажется, начал понимать серьёзность проблемы.

— А если найдут бутылки с некротикой и те… конфетки, то сидеть нам долго. До конца дней наших. А ты мне нравишься.

— Я? — удивилась Ляля.

— Ульяна. Я к ней обращался.

Надо же. Приятно.

— А ты мне этого не говорил.

— Я показывал!

— На пруду?

— Нет. На пруду я так-то другое показывал.

— Заметила.

— Магию! — возмутился Мещерский. — И вообще там случайно и не в счёт. Я так… я, может, с первого дня тебе симпатию демонстрировал.

— Это когда дыхнул в лицо перегаром и, ущипнув за грудь, предложил перепихнуться по-быстрому? — Ульяна открыла глаза, но лишь затем, чтобы убедиться, что мышь никуда не делать. Правда, теперь смотрела не в окно, а на Ульяну.

И на Мелецкого.

И наверняка, слушала. Нет, что за жизнь? С другой стороны, слушает не только мышь.

— Ну… это ж от внезапно нахлынувшей симпатии! И я тогда чуть перебравший был… ну, тогда ещё перебирал…

— Или когда ты меня при каждом удобном случае облапать пытался?

— Вот! Как ещё показать девушке, что она тебе интересна?!

— Или когда ты мою готовую лабораторку по начерталке спалил, над которой я три дня сидела?

— Нечаянно!

— А в столовой компот тоже нечаянно?

— Спалил? — уточнила Ляля.

— Выпил!

— Так… сушняк же… а тут ты и компот!

— Да, опасное сочетание, — вклинился дядя Женя. — Не боись, молодёжь. Никто нас не остановит. Машинка-то моя, начарованная. Не захочу, никто и не заметит.

Наверное, стоило бы выдохнуть с облегчением, но оно как-то не выдыхалось.

— Так что доедем с комфортом. С ветерком можно сказать! Нет, а хорошо сходили! Слушай, ты… как там тебя…

— Данила?!

— Во… может, у тебя там ещё какой центр есть?

— Нет, — ответил Мелецкий несколько поспешно. — В том смысле, что остальные — это не мои, а отца. И этот тоже отца. Я им только управлял.

— Хреново ты управлял, — дядя Женя обернулся.

— Это да… и управленец из меня так себе. И в целом как-то оно… не заладилось. Права ты, Таракановаю.

— В чём? — аж интересно стало.

— Толку от меня никакого…

— Стадия отрицания, — Ляля надула пузырь из жевательной резинки.

— Так он вроде не отрицает, — дядя Женя как-то вот не сказать, чтобы пристально за дорогой следил. И руль держал одной рукой. И вообще он нетрезвый! — Наоборот, соглашается.

— Тогда принятия? — Ляля призадумалась и, глянув на Мелецкого, спросила: — Ты принимаешь факт собственной бесполезности в этом мире?

— Знаешь, как-то оно не совсем приятно звучит, — отозвался Мелецкий. — Радикально даже. Я принимаю факт, что был придурком. Но теперь осознал и готов исправиться! Доказать честным трудом свою полезность. Ну и в целом так… ты, Уль, не думай. Я тебя не брошу!

— И мы тоже, — поддержала Ляля.

— Ага, — Никитка и тот открыл глаз. Правый. — Мы тебя не оставим.

— Хотя бы до тех пор, пока некроманта не отыщем, — дядя Женя счёл нужным внести уточнения. — Да и с прочим разобраться надо.