— Мама, — прерываю я ее. — Я думаю, это потрясающе. Почему ты боялась сказать мне об этом?

Она поджимает губы, покачивает головой и пожимает плечами.

— Я… не знаю. Прости. Я подумала, что ты расстроишься и воспримешь это неправильно.

Нахмурившись, я качаю головой в ответ.

— Ни в коем случае. Я рада за тебя. Очень рада.

— Правда?

— Правда. — Прищуриваю глаза, переваривая эту неожиданную информацию. — Бринн мне не сказала.

— Я попросила ее не делать этого. Подумала, что для тебя это будет слишком тяжело. Ты была такой хрупкой, Элла. Я хотела быть осторожной.

— Ну, все хорошо. Более чем хорошо, — говорю я, впервые за последнее время ощущая радость. Маме было одиноко. Она заслуживает того, чтобы снова наслаждаться романтикой. — Я рада за тебя.

Ее улыбка становится шире, и она быстро кивает головой.

— Спасибо. Пойду приготовлю запеканку. Ты должна что-нибудь съесть.

Я начинаю протестовать, но она уже идет по коридору в сторону кухни. Вздохнув, закрываю за ней дверь и наслаждаюсь тишиной. Стою в центре комнаты, обводя взглядом небольшое пространство и нагромождение беспорядка.

Когда взгляд натыкается на мое отражение в зеркале напротив, я останавливаюсь, чтобы посмотреть. По-настоящему взглянуть на себя. И решаю, что внешне в точности отражаю свои внутренности. Больная и истощенная. Анемичная. Моя бледная кожа почти прозрачна, под глазами залегли серые круги. Некогда блестящие волосы свисают бесцветными прядями, обрамляя мое лицо, благодаря дешевым туалетным принадлежностям, предоставленным больницей и реабилитационным центром. Мама привезла мой любимый кондиционер, но он так и не покидал моего рюкзака. Здоровые волосы не казались важными в то время, когда все остальные части меня работали на износ. Больная душа и прикованное к постели сердце.

Врач сказал мне, что, скорее всего, у меня депрессия и перепады настроения. Несколько раз ко мне приходил психотерапевт, чтобы поговорить со мной, но что я могла сказать? В декабре прошлого года я была на грани того, чтобы влюбиться в парня, и этот парень жутко похож на человека, который напал на меня и оставил умирать?

Нет.

Здесь нет исцеления. Есть только зияющая рана, кровоточащая от иронии.

Хотя Бринн была для меня источником тепла и утешения, я заметила, что с некоторых пор… перестала добавлять восклицательный знак в конце ее имени. Медленно подхожу к кровати, срываю с матраса стеганое одеяло, подношу его к зеркалу и накрываю им стекло. Я не хочу видеть физических свидетельств своего упадка.

Там тоже нет исцеления.

Прежде чем вернуться в постель, я в нерешительности останавливаюсь у окна. Смотрю на сумрачное небо, окрашенное последними остатками заходящего солнца. Кроваво-оранжевый и темно-розовый. Эти цвета переливаются на крыше дома Мэннингов, отчего кажется, что она пылает потусторонним огнем. Так призрачно и прекрасно одновременно. Я наслаждаюсь видом несколько минут, прежде чем приоткрыть окно, радуясь, что оно не заедает, и забираюсь в постель.

Через час мама стучит в дверь, сообщая, что ужин готов, но я игнорирую ее и притворяюсь спящей. Ее шаги удаляются в коридоре, и все снова становится тихо. Сумерки сменяются ночью, но сон так и не приходит. Часы идут как в замедленной съемке: я ворочаюсь, сбрасываю с себя простыни, а затем натягиваю их обратно. Переворачиваюсь то на спину, то на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Но так и не нахожу комфорт.

Всю ночь я гадаю, заберется ли он в окно.

Но он так этого и не делает.

***

На второй день у моего порога снова появились детективы. В первые дни после выхода из комы они приходили в больницу с блокнотами и невозмутимыми лицами, задавали вопросы и допрашивали меня о падении.

Назывались разные имена.

Я все отрицала.

У них нет никаких доказательств, кроме загадочного синяка на моей щеке, и у них связаны руки. Через тридцать минут они выходят из моего дома, не приблизившись к истине. Я выхожу на крыльцо, таща перед собой ходунки, и наблюдаю, как патрульные машины выезжают с гравийной подъездной дорожки.

Я щурюсь от солнечного света, когда шины вздымают облако камней и песка. Когда пыль оседает, с противоположной стороны улицы доносится шум газонокосилки. Макс стоит в центре лужайки и несколько раз безрезультатно дергает за веревочку стартера. Солнечный свет падает на него сверху, заставляя его кожу блестеть на фоне темно-коричневой майки. Его бицепсы вздуваются от каждого резкого рывка за веревку.

После пяти попыток он сдается, выдыхает и отходит от косилки. Я наблюдаю, как струйки пота стекают по его шее и пропитывают корни волос.

Мгновение спустя он направляется ко мне.

Я выпрямляюсь на крыльце, крепче хватаясь за ходунки, но уже не для физической поддержки. Я смотрю, как Макс пересекает улицу, разделяющую наши дома, не отрывая глаз от земли.

— Привет, — говорю я, когда он проходит через весенне-зеленую лужайку.

Не могу поверить, что уже весна.

Все еще чувствуется зима, во многих отношениях.

— Привет. — Парень останавливается передо мной, все еще почти на фут выше меня, несмотря на то, что я стою на ступеньке крыльца. — Как дела?