Я делаю свой выбор.

Я точно знаю, что собираюсь сделать.

ГЛАВА 42

МАКС

Раздается стук в дверь.

По моему крыльцу раздаются шаги.

Я поднимаю голову от книги, которую читаю, и выглядываю в окно как раз в тот момент, когда мимо проносится тень и исчезает, прежде чем я успеваю разглядеть, кто это.

Я хмурюсь, гадая, не принес ли Шеви пакет с продуктами, как он иногда делает.

Закрыв книгу, кладу ее рядом с собой на диван, обуваюсь и открываю дверь. Мне требуется минута, чтобы заметить это, пока мой взгляд блуждает по двору, по улице, слева направо. Но когда смотрю вниз на крыльцо, то вижу знакомый предмет.

Оранжевый рюкзак.

Я сглатываю, в груди сжимается. Слышится рокот заводимого мотора, доносящийся со стороны владений Шеви, но я не обращаю на это внимания.

Я слишком сосредоточен на рюкзаке — самой ценной вещи Эллы.

Опустившись на колени, я расстегиваю молнию и заглядываю внутрь. Он почти ничего не весит.

А все потому, что внутри всего одна вещь.

Записка.

Дрожащей рукой я лезу внутрь и достаю сложенный листок бумаги. Когда открываю его, оттуда вылетает еще один прямоугольный листок бумаги и приземляется у моих ног.

Я открываю письмо, сердце бешено колотится, дыхание неровное.

И читаю.

Дорогой Макс,

Солнце не поймаешь, но нет ничего постыдного в том, чтобы гнаться за его светом.

Надеюсь, это принесет тебе свет.

Спасибо, что ты был у меня.

Обеспечь своему отцу самый лучший уход.

Я люблю тебя.

— твое Солнышко.

У меня вырывается сдавленный звук, когда я перечитываю ее записку, дважды, двенадцать раз.

Затем мое внимание привлекает другой маленький клочок бумаги, лежащий рядом с моим ботинком. Я беру его в руки и переворачиваю. И чуть не умираю, когда вижу, что это такое.

Чек.

Чек на двести тысяч долларов.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Элла… черт. — Я вскакиваю на ноги и провожу рукой по волосам, как раз в тот момент, когда фургон, стоящий на территории Шеви, оживает и выезжает со двора задним ходом.

Я уже знаю, что это она. Уже знаю, что она меня покидает.

Ноги почти не слушаются, когда я засовываю чек в карман и пускаюсь бежать.

— Элла!

Мои ботинки вздымают камни и щебень, когда большой ржавый фургон катит по соседней улице. Она видит меня, должна видеть, как я гонюсь за ней, как бегу к ней, отчаянно пытаясь поймать ее.

Шеви стоит у своей парадной двери, когда я проношусь мимо его дома. Он качает головой, в его глазах стоят слезы.

Я продолжаю бежать.

Старый фургон с трудом взбирается на крутой холм.

— Элла! — кричу я, приложив руки ко рту, когда машина набирает скорость. — Элла!

Машина продолжает двигаться, двигатель ревет, когда девушка нажимает на педаль газа.

Она уезжает.

Уезжает, ни с кем не попрощавшись.

У меня горят бедра и болят подошвы ног, я бегу изо всех сил, догоняя ее. Постепенно сокращая разрыв.

Я бегу так, как никогда раньше не бегал. С олимпийской скоростью. С сердцем измученного, отчаявшегося человека. Как будто это последний марафон в моей жизни.

Фургон продолжает движение, а я продолжаю бежать. Не останавливаюсь. Я не могу отпустить ее. Не так, не после всего, через что мы прошли.

Она едва ли была у меня. У меня почти не было шанса любить ее.

Та дождливая ночь на поляне не станет нашей лебединой песней. Я отказываюсь отпускать ее, не попрощавшись по-настоящему, не обняв ее еще хоть раз, не поцеловав в последний раз, черт возьми.

Нет, нет, нет.

— Элла! — кричу я, мое сердце колотится в такт шагам, дыхательные пути сужаются, когда кислород пытается заполнить мои легкие. Я пытаюсь добраться до своей чертовой девушки, пока она не потеряна навсегда. — Солнышко!

Фургон уносится все дальше вперед, двигаясь все быстрее, оставляя меня позади.

Кажется, что моя грудь вот-вот разорвется, силы покидают меня.

Я не могу ее догнать.

Она слишком далеко.

Она уезжает.

С задыхающимся воем мои ноги наконец-то замирают, и я падаю на колени в гравий, вдыхая и выдыхая, каждый вдох без нее — вдох без цели.

Я смотрю на простор пыльной, пустынной дороги, а фургон становится все меньше и меньше.

Я кричу, воплю, рычу в своей агонии на солнце, горе льется из моих глаз и струится по щекам.