— Я никогда не была свободна от тебя, — говорю я ему, желая, чтобы он знал. Он должен знать. — Никогда. Ты был здесь со мной все это время.

Он моргает в ответ, его глаза тускнеют.

— Ты так и не связалась со мной.

— Да, знаю. Я хотела. — Моя нижняя губа подрагивает, когда я убираю руку и обхватываю себя руками, чтобы защититься от холода этой правды. — Я не знала, смогу ли я, захочешь ли ты этого, — признаюсь я, прерывисто выдыхая. — Я думала, ты двинулся дальше. Создал новую жизнь, встретил кого-то другого…

— Что? Нет, — говорит он. — Никого больше не было.

Я вскидываю подбородок, глаза вспыхивают.

— Правда?

— Больше никого не было, Элла. Это никогда даже не приходило мне в голову. Ни разу.

— Даже… — Я тяжело сглатываю через комок в горле. — Даже чего-то случайного? Прошло много времени. Я понимаю, если ты…

— Нет, — быстро отвечает он, нахмурившись. — Даже этого.

Я ошеломлена.

Никогда бы не подумала, что он соблюдает обет безбрачия, не привязан к женскому обществу. В конце концов, он двадцатиоднолетний мужчина. Великолепный. Добросердечный и благородный. Идеальный во всех отношениях.

На глаза наворачивается слеза, и я смахиваю ее, чувствуя, как его непоколебимая преданность наполняет мою грудь чем-то тяжелым.

— Но… я бросила тебя, — шепчу я, не сводя с него взгляда. — Мы расстались.

Макс поворачивается ко мне лицом и, тяжело вздохнув, качает головой. Подняв руку, проводит по моей щеке легким прикосновением большого пальца, утирая слезы.

— Мы не расставались, Солнышко, — шепчет он в ответ. — Просто разошлись на время.

Мое дыхание сбивается.

Лавина душевной боли обрушивается на меня, заживо погребая под собой.

— Я не была уверена, что нас можно исправить, — признаюсь я сквозь комок в горле. — Все, что случилось… с Джоной…

Он отводит взгляд, смотрит в землю, и моя грудь сжимается от горя и печали.

Я все еще думаю о своем брате… каждый день. Невозможно не думать.

Но это уже не так больно, как раньше. В первоначальном деле против него всегда были сомнения. Он так и не признавал свою вину. Улики были сокрушительными, но, когда ты так сильно любишь человека, когда вся твоя жизнь соткана и переплетена с его жизнью, трудно поверить, что он способен совершить такое ужасное преступление. Я до сих пор не знаю правды. Вероятно, никогда не узнаю, что произошло в ту ночь, когда Эрин Кингстон и Тайлер Мак лишились жизни.

После того как его первоначальный приговор за двойное убийство был отменен, Джона оказался в сомнительном с юридической точки зрения положении. Принцип двойной ответственности означал, что он не может быть повторно привлечен к суду за эти убийства. Поэтому, столкнувшись с новым обвинением в смерти Маккея, Джона и его адвокат решили, что лучше избежать еще одного неопределенного судебного разбирательства.

На этот раз он согласился на предложенную сделку о признании вины: смягчение обвинения в убийстве второй степени до умышленного непредумышленного убийства. В обмен на это он был приговорен к пятнадцати годам с возможностью условно-досрочного освобождения через семь лет, а также обязался посещать программу терапии по управлению гневом во время заключения. Учитывая его историю и прошлые обвинения, многие сочли приговор мягким.

Даже я.

Но, учитывая сложности предыдущего судебного разбирательства и то, что доказательства были признаны неприемлемыми, обвинение сочло, что это был самый стратегически верный способ обеспечить Джоне хоть какую-то долю справедливого наказания. И в итоге маме не пришлось переживать душевную боль еще одного судебного процесса, что стало маленьким плюсом.

Макс снова смотрит на меня, когда молчание затягивается, и ставит свою банку.

— Ты его навещала? — интересуется он.

Я жестко качаю головой. Джона находится в исправительном комплексе средней тяжести в Пайквилле, примерно в полутора часах езды к востоку от Теллико-Плейнс.

— Нет, но мама навещает его раз в месяц.

— Как ты к этому относишься?

Я пожимаю плечами.

— Я ее не виню. Это ее сын.

— Он твой брат, — говорит Макс, его тон смягчается. — Он защищал тебя.

— Он мстил за меня, — поправляю я. — Есть разница. И я никогда не просила его об этом. Боже, это последнее, чего я хотела… — Еще больше слез угрожает вырваться на свободу, когда наши глаза встречаются. — Как ты, Макс? Со всем этим?

Его взгляд опускается на щепки под нашими ботинками.

— Я справляюсь. Странное положение… скорбеть по тому, кого любил, и в то же время обижаться на него за то, что он совершил что-то ужасное. Я знаю, что ты это понимаешь. — Он сглатывает. — Некоторые дни лучше, чем другие.

Я понимаю. Я нахожусь в точно таком же положении.

Ироничная параллель была бы забавной, если бы не была такой трагичной. И поначалу я боялась, что если когда-нибудь снова увижу Макса, то снова увижу лицо его брата, излучающее злобу. Увижу темные глаза вместо кристально-голубых. Бездушие вместо теплоты.