— Убьёшь? — пролепетала, головой в разные стороны закрутила. — Давай уйдём, — отрицается от задуманного Храбром.

— Куда?

— Хоть куда, только подальше отсюда…

— В степь?

— Нет. В степь нельзя. Там Кыдан-хан — убьёт ведь, — безвыходностью и отчаянием пропитано каждое слово.

Что и в степи им житья не будет, Храбр тоже отчётливо понимал. Только выхода иного не было — быть им, хоть где, вечными странниками.

— Куда хочешь, туда и уйдём, — потёрся щекой о её голову. — Но в степи всё же лучше нам будет… — тонко подталкивает её на это решение. — Она большая, что и Кыдан нас не отыщет. Никто тебя там не тронет…

— Это потому что у меня теперь есть клеймо… — Сорока отстранилась, мигом вспыхнув — вспомнила что-то. Храбр не отпустил от себя, к себе её назад принял. Сорока руками в его грудь упёрлась, изогнулась, в лицо того двумя своими льдинками уставилась, холодом пронзая. — Креслав тебя поэтому бранил? Я смутно тогда понимала что-то, да и вы неразборчиво говорили. Он потом мне всё же рассказал, что полоза только приближённые Кыдана носят… — Храбр взгляд прячет — не умеет он врать ей. — А ты значит его ближником был? Да?! А говорил, роб у него! — попыталась вырваться, только тот тиски свои не ослаблял, а Сорока давай по груди его кулачками бить, не сильно так, не размашисто. — Все ты врал мне и ещё метку треклятую мне поставил, словно лошади какой!

— Да, я ближник его, — не отвертеться уж, коли правда всплыла. Побои терпеливо сносит. — Да подневольный всё же был, а теперь свободу получил, — говорит увещевающе, а вроде что и не договаривает. — Слышишь, вольный я, и ты вольная. Нам в степи теперь ничего не угрожает. Я волю нашу выкупил, заплатив за ту цену непомерную! Слышишь?! Верь мне! Заживём ладно, только дело своё здесь доделаю! Совсем немного осталось и мы с тобой уйдём…

— Что? Что за дело такое? Почему не говоришь мне? Или опять от других всё узнаю?!

Обидно Храбру стало, ведь и Сорока от него многое скрывает. Отчего же ему не открывается, неужели есть то чего стыдиться должно, как и он стыдится себя? Забродил в нём хмель, не сдержал своих мыслей:

— А ты?! — обиду выпоеснул.

Сорока замерла, и Храбр от неожиданности хватку ослабил. Только Сороке то и нужно было, плечами строптиво дёрнула да и разорвала живые тенёта.

— Ты мне разве всё рассказываешь?! — Храбр жилы свои напряг. — С первой встречи везде от тебя ложь — отроком прикидывалась! Имя мне своё настоящее не сказывала, что дочь боярская! Что ещё от меня таишь?! А я узнал… Я ложь твою принял… — в грудь себя бьёт, обиду в гнев перерастающую, осаживает, на Сороку идёт, а та от него. Глаза девичьи страхом наполнены. А тот от вида перепуганного глас переменил, мягким сделав, — я помогу тебе в твоей мести…

— Нет! — пронзила криком лес, что занимающиеся птахи в миг примолкли. — Это то, зачем ты пришёл в Курск?

— Не за этим, но коли скажешь, я заставлю их рыдать кровавыми слезами, я убийцу твоего отца поставлю перед тобой на колени…

— Не тронь их… — голосом дрожит. — Пусть останется всё так как есть…

— Почему? — недоумевает Храбр, а потом вроде догадался, — боишься его? Тогда я сам вместо тебя за отца твоего отомщу. Я их всех уничтожу! Всех кто предал его, — на шее вены вздулись от напряжения. От испуганной Сороки не отступает, что медленно пятится от него. — Пойми же, я за тебя готов жизнь отдать! — надрывно говорит, что ещё немного и на крик перейдёт. — Мне всё равно куда ты пойдешь, я всегда рядом буду.

— В степь не вернусь, — не ожидала Сорока таких признаний, да и не знает, что теперь с этим делать. — В детинец тоже не пойду, — с мольбой лепечет. — Здесь останусь. Не веришь? Обещаю, подожду тебя здесь. Не застращаюсь. Здесь место заветное, потаённое — никто не знает о нём. Не заставляй меня в Курск идти, — опять занялась. — Прошу…

Храбр слёз её видеть не может, только не хотел и потерять ту опять. От чего же он ей не доверяет? Боится, что убежит? В детинце то Сорока под присмотром будет, а коли своей назовёт при всех, власть над ней возымеет, без его дозволения ни один дружинник её не выпустит боле. Да только не знает, как открыться Сороке, что хочет её своей женой видеть.

— Нельзя здесь оставаться, — заслышал хруст ветки неподалёку. — Сорока, пойдём со мной, — повторил заветное на кыпчакском, не зная как по другому сказать, что любит — не учил этому его Креслав на славе — что готов с ней век жить, что госпожой в своей веже её сделать хочет, а та намёков не понимает, а на степном наречие — недомекает. Храбр её ладони перехватил, умоляюще в лицо ему любезное смотрит.

А тут Извор на гнедке за деревьями показался. Поняла Сорока, что потаённое место её открыто, что нет более возможности здесь схорониться. От того Сорока на Храбра лишь пуще разозлилась.

— Пусти меня, — выдернуть руки хочет, самой себе боль причиняя.

Злиться стала, что Храбр на погибель её в Курск за собой тянет. Захотелось уколоть ей Храбра побольнее:

— Говоришь, жизнь за меня отдашь?! Но пока что меня к смерти подводишь, — сказала на половецком ярым пошептом. — А имя моё какое настоящее? Знаешь ведь… А то что Извор наречённым мне был?.. не знал? Он Креслава ищет, а ты его сюда привёл. А сказать, зачем ищет?.. Он Любаву отыскать намерен… Настоящую. Только если отыщет меня, считай, что это будет для меня смертью. Военег не позволит мне тогда дышать… А ежели откроется всё, то дочь Нежданы, сестра моя — какая бы она ни была — опозорится… Ведь отец мой Неждане с её дочерью ни клочка земли не давал, он их лишь содержал, как приживалок. В Курске тогда распри начнутся, бояре взбунтуются, опять передел будет! Кровь прольют братскую! И без воеводы град в опасности станется. Кто тогда простой люд защитит? Тебе ли не знать, что кыпчаки свои вежи к палисадам так близко поставили, что их огонь не только со сторожевых башен, а из теремов уже виден. Я не хочу больше, чтоб кто-то страдал! Пусть всё будет как есть, мне не нужно ничего: ни мести, ни наследства. Мой отец не хотел бы, чтоб из-за него люди страдали! И я желаю просто исчезнуть!