Храбр руками за затылок девицу схватил, успокоить пытается. Не знает, как донести до неё то, что сказать хочет. Он её никому не отдаст, он за неё всем отомстит, он убьёт их всех, лишь бы она не боялась, не плакала, ему-то наплевать на всех этих северских. Осмелел. К губам сахарным тянется, только Сорока спесивой полюбовницей оказалась, насилия над собой терпеть не будет — не далась. В грудь степняка толкнула, что разлетелись оба по разные стороны. Храбр по сходам кубарем в землянку влетел, а Сорока, в широких полах мятля запутавшись, на луговой траве навзничь упала, тем самым напомнив уж приблизившемуся к ним Извору о незабываемом банном дне.

Сорока прытко подскочила к гнедке, в боярина пылким взглядом впилась.

— Добился своего?! Да?! Точно — волк! Рыщешь всюду! Я от тебя убежала, так ты Храбра о том просить сразу кинулся? — потом на Храбра, что рядом уже вкопался, норовисто рявкнула. — Зачем сказал ему, где землянка? — Опять к Извору обратилась, — опоздал ты только, на седмицу чай — он как побывал в Курске так сразу и убёг.

— Я за тебя переживал! — раздражительно кинул — не стерпел Извор нападки визгопряхи, уж поняв, что та добра не принимает. — Ты в ночи пропала, а по лесу медведи шатаются, а Храбр неподалёку был. Уж не знаю каким ветром его ко мне принесло?! — ёрничая тому кинул, осознавая, что тот за ними следом пустился, не обретя подле себя своей зазнобы. — Вот здесь тебя и нашёл он, а я так… по пятам шёл. Потом слышу, ты кричишь. Думал здесь кто лиходейничает, а это вы тут бранитесь, — вроде и не оправдывается, но всё же виноватым себя чувствует, что стал свидетелем перепалки — милые бранятся, только тешатся.

Сорока, что гнедка под Извором, фыркнула, от Храбра отпрядывает, верно напугал тот её своей напористостью, а он сызнова ту схватил, к себе тянет, чтоб на коня усадить. Только Сорока спесью своей обдала:

— Пусти меня, Храбр, — а тот не спешит. — Пусти, больно мне!

Тогда лишь пальцы разжал, сам себя за грубость по отношению к Сороке упрекая. Виноватым себя чувствуя, руки опустил, пятерни свои двумя кулаками сомкнул— с тенью что-ли подраться али с дубом? А более злился, что не в силах справиться со своим к той недоверием, густо сдабриваемым ревностью глупой. Виновато глаза пряча, к Сороке Серого подвёл, а та словно не видит его — подбородок задрала, Извора снизу вверх взглядом свербит злобно.

— Ну чего ждёшь?! Раз из детинца увёз, так назад меня и вези. А то ушла с одним, пришла с другим — что люди подумают?!

Извор замялся, не желая средь этих двух третьим быть, да только Сорока подолом пыльника вильнув, к чаще направилась, а сама гневно покрикивает куда-то:

— Больно надо, сама ноги имею — дойду.

— Стой, — Извор коня к ней правит, вниз свесился, помогая той сзади себе сесть.

Назад молча шли. А как моста через Тускарю достигли, рассвело уж. Сорока до слобод ещё спешилась. Идёт в детинец шустро, а Буян с Серым сзади.

Как на двор пришли, Сорока сразу в терему скрылась, оставив двух дружинников наедине со своими мыслями. И те тоже, ни слова не сказывая, в свою клеть направились. Да переглянулись, когда ещё одного постояльца на нарах обнаружили — то Мир, после братника разобидевшись на отца своего, так и не поговорив с тем, как намеривался, по причине крайнего опьянения оного, решил свои покои оставить. Развалился, что блаженный, храпака давит. И те по нарам разлеглись, кто в потолок смотрит, кто в стенку — каждый о своём думу думает. А тут Мир проснулся, что те разом глаза прикрыли, не желая тому сказывать, где были. Да и он не спал, притворялся лишь. Всю ночь их ждал возле главных ворот, а как завидел троицу, так назад и вернулся.

— Поднимайтесь, гулёны. Когда захотите, сами и скажите где были— пытать не буду, — улыбкой широкой лицо своё озарил, меч взял, да возле колодца, окатив себя водицей ледяной, принялся махать им, рассекая воздух клинком.

Челядинки вздыхают, от мышц покатых глаз не оторвут. Тиун сам засмотрелся, припоминая свою молодость кволую, тоже вздохнул, от досады только, да девок по работам разогнал. Те засуетились.

Лишь Сороку по утру никто не трогал, все возле неё на цыпочках ходят — боятся, что с просонья порчу наведёт? А та, как проснулась, полежала ещё немного, припоминая ночную прогулку, обиду на Храбра с Креславом, да и на жениха своего несостоявшегося с его отцом-убийцей. Вздохом томительным кручинушку осадила — нужно как-то дальше жить, побег свой устроить — надежды ни на кого нет больше.

Повернулась на бок, да в стену дубовую уставилась. А возле стены яблочко наливное: бочок алый да в крапинку, ароматом свежим манит. Схватила яблоко, желая отшвырнуть подальше, понимая, что верно Храбр так её задабривает, да всё же в то зубами впилась злобно, что соком, свежеватость разнося, во все стороны брызнуло. Всё съела, хотя яблоко кислющим оказалось, не смотря на то, вместе с семенами схрумкала, представляя на месте плода сего врагов своих.

Весь день Храбр возле Сороки ошивался, заглаживая вину: то подсобить в чём хочет — та не даёт, воды натаскать помогает — она бадейку-то отдаст, но с водой назад не примет, то в погреб вместо неё полез, чтоб наместнику похмельного рассола принести, а её и след простыл. Сам рассола хлебнул — думал полегчает — в голове шумит, не поймёт только от чего, от дум тяжёлых или от выпитого на братнике. Размахнулся, да со злостью-то кувшином о стену жахнул. Не полегчало.

А в навечерье и вовсе ту потерял — везде искал, даже в терему спрашивал — нет нигде. На воротах не видели — значит в детинце. Дворовые на того уже косо смотрят, а тут ещё Извор с Миром в баню позвали, сказав что девки сенные купаются сегодня. Храбр следом за теми на реку было ринулся. Братья над тем потешаются.

— Ох, Храбр! А ты оказывается до девок охотник?! — глаза от усмешек сузили.

Да что девки эти Храбру, ежели Сорока убежать может. Он их и не слышит, в конюшню чуть ли ни бегом. Серого седлает, а в дальнем деннике всхлипы. Подошёл крадучись, пытаясь, чтоб солома под ногами не хрустела. Всхлипы затихли. Неужто показалось? Словно мышка скребётся где — подол женской рубахи под щиток денника медленно заползает. И вновь тишина. Храбр к тому деннику идёт, уже готов о прощении молить — да от чего же слова не йдут?! Сорока рот зажала, не дышит — себя не кажет, ну и Храбр тихомолком стоит по другую сторону, не выдаёт себя тоже. Ему ли не знать, что из детинца ту не выпускают — сам Олег Любомирович наказ сей дал.