— Что ты так смотришь? — Резкий шепот раздавался над ухом, обжигал горячим дыханием. — Раз ты теперь живешь на два фронта, надо бы уделить внимание основному. Тому, кто тебя холит, лелеет, обслуживает и содержит, а то нехорошо как-то получается. Благами пользуешься от одного, а спишь с другим. Нужно уметь быть благодарной, любимая. — Пальцы потирали стык половых губ сквозь сухие хлопковые трусы. Взгляд казался остервеневшим. — Хотя бы, попробуй блюдо, которое я тебе сегодня приготовил. — Шепот сменялся хрипом. — Белок нужно есть.

Он вновь схватил сожительницу за плечи, и резко надавил на них. Ставил перед собой на колени.

На пол падали редкие капли слез.

* * *

«Не смей» — повторял Нейт сам себе, стеклянными глазами глядя на стену с нежными обоями. Та самая спальня. Спальня, которой Эмма грезила много лет, словно из романтического фильма. Удивительно нежная, интимная, тихая. Спальня, от которой сейчас девушка шарахалась, как от клетки с медведем.

«Не смей. Ты бросил ее, она не обязана хранить тебе верность. Она тебе ничего не должна. В какой-то момент другой мужчина был мягче и добрее к ней, чем ты. Не смей. Она имеет право отплатить тебе той же монетой. Даже не думай».

Но, все же, как хотелось схватить её за щеки. Сильно, больно поцеловать. Затем «накормить», и показать, кто здесь действительно хороший любовник. Кто любит, доставит удовольствие, кого тут на самом деле нужно ценить. И, за одно, выместить досаду. Злобу, на которую он не имел права.

Все внутри разъедали черви. Она легко пошла домой к другому мужчине, принимала с ним душ. Целовалась, спала с ним. Позволяла себя ласкать, трогать. Слушала от него комплименты, и была счастлива.

Злоба.

Хотелось разбить все, на чем свет стоит. Разнести в спальне этот милый балдахин, вышвырнуть в окно телевизор, но сперва отодрать его от стены. Соскрести бледными пальцами обои, вплоть до штукатурки, и сидеть в белой, ничем не примечательной коробке, которая раньше была комнатой.

«Не смей» — все ещё повторял Штайнер.

«Не смей, ты все уничтожишь. Все».

Он раз за разом представлял, как её неловкое нежное лицо корежит от оргазма. Они с Нейтом так редко занимались сексом, что он даже не помнил, какое оно. Он не смотрел на него, и не стремился запомнить, а теперь разъедала тяга это увидеть.

Сейчас то милое лицо видел кто-то другой. Кто-то, кому она отдавалась, а его, Штайнера, отталкивала и говорила: «уйди». Любимая. Любимая его не хочет и не любит.

«Не смей» — как мантру повторял он.

«Я люблю тебя. Я тебе все готов отдать, а ты даже не думаешь о том, что мы можем быть вдвоем. Даже не мыслишь дать нам шанс. Я люблю тебя. Люблю, и, как идиот, жду, когда ты вернёшься от другого мужчины. Вернешься ко мне. Позавтракать. Съесть салат с сёмгой, который я тебе приготовил. Почему ты не хочешь дать нам шанс? Ты хоть когда-нибудь меня любила вообще?!»

Ревность выворачивала наизнанку.

«Не смей» — повторял Нейт смазанному отражению в оконном стекле. «Ты не имеешь на это право. Ты потерял это право. Просто предложи ей еду, и сделай вид, что принял это спокойно. Терпи. Терпи. Терпи. Поговори с ней, если она захочет. Сделай ей сладкий кофе к салату, олень-неудачник».

«Делай что угодно, но не смей. Не смей говорить об этом. Не смей её трогать, не смей лезть. Не смей разрушать то, что осталось. Не вздумай. Держи себя в руках. Можешь сказать ей, что волновался. Что скучал. И все на этом. Или хрупкому миру придет конец».

Внизу хлопнула входная дверь, и мужчина жутко покосился на выход из комнаты. Отдаленно послышалось его имя. Вот и повод… протестировать силу воли.

Посмотреть ей в глаза после ночи с другим мужчиной, улыбнуться и кивнуть. Потому что так было надо. Только так.

* * *

— Наверно, моя вина, что ты хочешь секса с ним, а не со мной, да, любимая? — Он рваными, тяжелыми движениями поглаживал волосы на её голове. — Я понимаю это. Но знаешь, иногда лучшая реклама — проба. Попробуй со мной, и тебе расхочется идти к кому-то еще. Попробуй. Но сначала… сначала тебе нужно позавтракать. — Свободной рукой он стал расстегивать ширинку на черных джинсах, и тут же почувствовал, как в предплечье впились две холодные, влажные ладони, и сильно сжали.

У лестницы раздавались отрывистые, рыдающие всхлипывания. Девушка держалась за грань гордыни и рассудка, чтобы не разрыдаться совсем, не схватиться за лицо руками, и не начать умолять его так не делать. Тряпка. Что может сделать тряпка против спортивного, стокилограммового мужчины? Казалось, если попытается ударить, будет только хуже. Руки дрожали от нервов.

Тряпка на то и тряпка, чтобы терпеть. Открыть рот, смиренно позволить ему сделать то, что он хотел. Позволить вытереть об себя ноги, ей же не привыкать, да?