И прямо сейчас ему хотелось сдохнуть на операционном столе. Кто знал, что нелюбовь — это так больно? Даже не ненависть, а нелюбовь. Ненависть, хотя бы, сильное чувство, которое далеко от равнодушия.

«Она будет с тобой только если у неё отсохнут ноги!!!» — пульсировало в голове. «Был бы рядом с твоей Эммой еще хоть один мужик, ты бы ей не сдался. После того, что ты отжег, ты — не конкурент никому».

В коридоре послышался тихий, жуткий, горький смех. Что делать, если завтра Фастер решит собрать вещи? Удерживать её силой? Уговорами? Проследить за её новым жильем, и наведываться в гости с кастрюлей супа или салата? А что если она просто не откроет? И пошлет подальше, туда, куда он однажды хотел уйти. Сердце рвалось на части, земля уходила из-под ног. Его не хотят прощать, обнимать, принимать обратно. Ей не сдались его букеты. Его еда, игрушки, печенья и массажи. Она хотела каблуки. И, на данный момент, наверно, все.

«Ты уже самая красивая» — тихо повторял Нейт, опираясь спиной на холодную деревянную дверь. Не оставляло чувство, что сквозь стену не пройти, как не пытайся. Но был ли у него выбор?

Нет.

«Я всю жизнь буду тебя ждать».

* * *

Эмме казалось, что один только внешний вид зала заставлял её ходить дольше и лучше. Формировалась красивая походка, от спорта ноги больше не были похожи на тугие спицы, а выглядели более гармонично и эстетично. Ей впервые за жизни начинали нравится свои ноги, как и свое отражение в зеркале. Она больше не походила на костлявого анорексика, немного более развитый мышечный каркас делал свое дело. Как эстетическое, так и силовое.

— Ну что, как настроение, мисс Фастер? — Даглас довольным взглядом наблюдал еще один проход по ковролину. — Еще немного, и можно на ковровую дорожку. Не думали о карьере модели, скажем?

— Я слишком взрослая для модели. — Девушка потупила глаза. — Там вроде от шестнадцати до восемнадцати лет берут.

— Отнюдь. С учетом новых норм телесного подиумного разнообразия, вы можете участвовать в фотосессиях хоть в шестьдесят, хоть семьдесят, если достаточно ухаживаете за телом. Прогресс не стоит на месте.

— Значит, у меня еще есть время подумать. — Фастер хитро улыбнулась…

…и тут же поежилась. Из головы никак не шел ночной кошмар, хотя девушка пыталась задвинуть его на задворки сознания. Плохо получалось.

— В чем дело, Эмма? — Блеснули стекла очков. Доктор поднялся с лавки, захлопнул блокнот и сунул в карман. Лицо казалось безучастным, но подозрительным и даже слегка раздраженным. — Откуда нервный смех, отвод глаз? Вы что, меня… боитесь после всего?

— Нет, Майрон… ты чего? — Вновь нервный смех, который девушка тут же одернула. По спине поползли мурашки, когда мужчина начал приближаться.

— В чем причина вашего страха? Какая из частей моей личности является неприемлемой для вас?

— Что? — Она нервно сглотнула. — Никакая. Я уже вам сказала, что меня не отпугивают ваши пристрастия, или же подработка в морге. Вы все еще мой доктор.

— Вот и славно. — Стальной взгляд теплел. — Вы… не представляете, сколько раз меня по жизни поднимали на смех из-за моих хобби или устремлений. Сколько раз от меня шарахались друзья, когда узнавали чуть больше, чем… предусматривала норма. Я устал. Я пришел к тому, что у меня не то что нет семьи, но и тех же пресловутых друзей. И кого мне винить в этом? Себя? Такого странного-неприемлемого-отталкивающего, или людей, которые отказываются понимать то, что вываливается из их картины мира?! — Казалось, мужчина на секунду потерял контроль над эмоциями, однако, тут же себя одернул и вновь мягко, привычно улыбнулся. — Извините. Просто будет грустно, если единственный важный для меня человек тоже меня отвергнет.

— Майрон. — Фастер медленно подняла брови, сочувственно глядя на доктора. В горле сбивался ком, тело охватывал то стыд, то печаль. — Ты… не страшный. Не противный, не странный. Любому человеку… нужен человек. Любому нужен кто-то, кто его поймет, не осудит. Сходит с ним в бар вечером, или кафе. Я… тебя не осуждаю. И не осужу. Ты один из самых необыкновенных людей, которых мне доводилось встречать, спасибо тебе. И мне бы не хотелось… чтобы наше общение кончалось.

— Я очень рад это слышать. — Молодой человек вновь мягко, но теперь уже искренне улыбнулся. — Очень рад.

Эмма с грустью кивнула. Нечто подобное в своей жизни она уже видела, ведь у злого отщепенца Нейта тоже никогда не было друзей. От него шарахались, его проклинали, ему желали зла, оттого что он такой напыщенный моралист. Даже к тридцати годам Штайнер не обзавелся друзьями, кругом его общения всегда была Фастер и, иногда, Элис Ванэйк, когда хотела заработать быстрых денег. И все же это не дружба, даже близко.

Мир словно был полон печальных одиночеств. Кого-то отвергали из-за необыкновенного призвания, кого-то из-за извращенных нравственных устремлений. «Не такие как все» были сплошь и рядом.

И при этом каждому человеку приходилось тратить столько сил, чтобы не быть таким, как все. Как будто быть странным — плохо, а быть обывателем — еще хуже. Кому-то бремя, кому-то счастье. Правда… по-настоящему «не таким, как все» никогда не было просто жить. Их осуждали и гнали, Эмма знала это, как никто другой. Как непосредственный член группы «особенных» из-за слабого тела.

Таким, как Нейтан или Майрон не было места на обыкновенной встрече «нормальных» людей. Быть по-настоящему необычным — проклятие. И так уж вышло, что Фастер попадались такие люди.