— А тебе что за дело? — продолжила дерзить девушка. — Ягоды собирала.

— В июне? — усмехнулся я. — А лук вместо лукошка прихватила, чтобы их на стрелы нанизывать?

— Экий ты дотошный, — прыснула Машка. — Словно дьяк какой! С заимки я в Даниловское шла, а тут оружием зазвенели. Вот и спряталась здесь от греха. Кто же знал, что вас к болоту лихоманка понесёт?

— Это да, — я попытался стереть грязь с лица, в результате размазав её ещё больше. — Когда земля под ногами воевать как-то сподручнее. А скажи…

— Эге-гей! Фёдор Борисович! Отзовись!

Ух ты ж! Выходит, мы всё же победили! Нахлынувшая было радость тут же сменилось горечью потерь. Даже если и победили, то какой ценой? Подопригора меня прибьёт. Лучшую его сотню сгубил.

— Это кто там кричит? — вновь насторожилась девочка.

— Меня ищут, — широко улыбнулся я, пытаясь хоть немного стряхнуть налипшую грязь. — Выходит, одолели мы татей! Я здесь! — гаркнул я во всё горло, сжимая кулаки.

Эх. Даже саблю в болоте утопил. Тоже мне, полководец хренов!

— Тама он! — в криках просквозили радостные нотки.

— Сюда! Я здесь! Ты не бойся, Мария. Мы теперь тебя до Данилов… — я осёкся, не увидев девушку.

Убежала. Наверное, правильно. Оказаться в лесу окружённой толпой разгорячённых сражением воинов; для девушки не лучший вариант. Всё-таки полностью мне доверять, несмотря на спасение, она не может. Ну, ладно. Позже сам найду. Не думаю, что в окрестностях Даниловского много хозяев заимок живёт, у которых есть дочь по имени Мария.

— Сюда! — вновь закричал я, зачем-то призывно махая руками.

Марию я не нашёл. Не до неё просто было. День окончательно клонился к закату, уступая всё сгущающимся сумеркам, а тут ещё целая куча забот навалилась. Из выехавшей со мной из Костромы сотни Ефима и десятка рынд, в строю осталось тридцать шесть человек. Ещё почти четыре десятка, оказались довольно серьёзно ранены, к дальнейшему походу оказались не пригодны и были сданы на попечение селянам. Там же остался и тяжело раненый Безобразов. Размещение своих и добивание чужих раненых, сбор трофеев, отлов лошадей. Когда тут о какой-то девчонке вспоминать? Лишь перед тем, как рано утром вновь тронутся в путь, я наказал старосте выяснить всё о моей спасительницы, пообещав наградить её на обратном пути.

И вновь замелькали под копытами километры пути. Ещё раз переночевали в Корнильево-Комельском монастыре и к вечеру третьего дня, подъехали к Вологде.

— А ну, открывайте быстрее ворота! — взревел медведем Ефим. — Не видите разве, государь приехал!

Выглядывающие со стены бородачи сдавленно охнули, тут же кинувшись вниз. Я незаметно для других выдохнул. Значит, не всё так плохо здесь. Не дозрел ещё народишка до настоящего бунта. Иначе, не знал бы что и делать. С моим куцым отрядом я местный гарнизон только насмешить могу.

— Куда, государь? — покосился в мою сторону Ефим, едва мы въехали в город.

— В детинец. Поздно уже. К архиепископу завтра наведаемся. А пока у воеводы Аничкова, что в городе творится, разузнаем.

В детинец пробились уже с трудом. Сотник долго переругивался с десятником стражи, угрожал жуткими карами, требовал открыть ворота. Тот в ответ лишь мотал головой, твердя как заклинание лишь одно:

— Воевода велел никого не пущать.

Я уже и коня начал было разворачивать, намереваясь наведаться сюда, как и к архиепископу поутру, когда ситуацию спас сам Аничков, по-видимому, извещённый о странном отряде кем-то из стражи.

— Радость то какая, царь-батюшка! — семенил он вслед за моим конём, тряся жиденькой бородёнкой. — Дождался я тебя, надёжа-государь. Думал, одолеют меня воры. Со дня на день бунта жду.

— Чем бунта в кремле ждать, лучше бы Иоасафа приструнил да церкви в городе открыл! — зло отбрил я воеводу.

— Так как же я супротив владыки пойду, милостивец?! — запричитал воевода, скорчив скорбную физиономию. — Он мне неподсуден. Да и людишек ратных у меня почти не осталось после того как Безобразов к твоей милости половину стрельцов и городовых казаков увёл.

— Ладно, — отмахнулся я от Аничкова. Тут всё ясно. Нужно другого человека во главе города ставить. Только кого. И Безобразов, как нарочно, раненый в Даниловском лежит. — Завтра утром разберёмся. Найдётся у тебя в тереме комнатёнка для своего царя?

— Открывай давай, кому говорят! Сам царь Фёдор Борисович у дверей стоит!

— Сказано же тебе; не велено. По повелению патриарха Гермогена в святые храмы мирским людишкам доступа нет. И владыка так же повелел. Ступай отседа подобру-поздорову!