— Ногая царицей не была, — слегка опешил от моего напора Иоасаф. — Да и не о Дмитрии речь веду. Кем бы не был взошедший на престол Дмитрий, он мёртв. В Стародубе самозванец объявился.

— Тогда остаётся Шуйский. Выходит ты его за государя почитаешь, монах? А по какому праву? Мой батюшка земским собором в цари избран, после того как династия великих князей московских прервалась. Я трон по наследству получил. А Васька что? Обманом на трон влез, боярами в цари был выкликнут. Так кто же из нас государь, а кто вор да изменник? А, монах? Или ты при всём народе солжёшь, что не признал меня? И именем Господа в том прилюдно поклянёшься? А я вот тебя с той поры помню, когда вместе с батюшкой с посвящением в духовный сан поздравлял.

— Государь привёз с собой грамоту от старца Иова, что он и есть истинный царь Фёдор Борисович, — веско заявил отец Симеон. — И Иов же о том в Москве прилюдно выкрикнул, за что его Гермоген в монастырской темнице сгноил.

— Грамоту показать?

— Не нужно, — через силу выдавил Иоасаф. — То, что ты и есть Фёдор Годунов, я не отрицаю.

По толпе прокатился дружный вздох. А вот это очень хорошо. Ради такого даже безрассудную выходку патриарха можно стерпеть. Прилюдное признание моей личности заведомым врагом дорогого стоит. Об этом пересказы по всей стране быстро разнесутся.

— Но при этом Ваську, по неправде престол захватившим, признаёшь. А мне за то, что я отчий престол вернуть хочу, в благословении отказываешь? Ты хотя бы Бога побоялся, владыка! Стар ведь уже! Скоро ответ перед ним держать. Или тебе жалованная грамота на земли, что Шуйский недавно прислал, глаза застила?

— Тебя анафеме не за это предали!

— А за что? — сделал я круглые глаза, изображая жуткое любопытство.

— За то, что веру православную отринуть хочешь и латинство на Руси ввести!

— Ишь ты! И с чего ты так решил, монах? Может я церкви православные рушу, латинян привечаю, людям в православных храмах запрещаю молиться? Хотя о чём я? Народишко в храмы как раз вы с патриархом не пускаете! Это когда такое на Руси было, чтобы православных к причастию не допускать? Какой же ты пастырь после этого, если души людские без покаяния оставляешь? Вор ты, а не архиепископ православный. По заслугам и награда, — я выдержал паузу и отчеканил, роняя слова в звенящую тишину. — Ступай с епархии вон, монах. Нет тебе на Руси более места. Отец Симеон. Присмотри покуда за епархией. Скоро собор; там и в сан возведём. И чтобы сегодня же все церкви открылись! Кто откажется, гони взашей нещадно вслед за этим! — я вскочил на коня и добавил уже через плечо, отъезжая. — И привратнику бока намните. Не прибейте только.

— Машка! Машка! Ты Где?! Да Машка же!

Руки разжались, роняя в воду не достиранное бельё, девушка резко поднялась, похолодев от дурного предчувствия.

Может, что дурное случилось? Вон как Юрка со всех ног к ней несётся. Неужто недобитые черкасы возле заимки объявились?

В тот день Мария в Даниловскую слободу так и не попала. Очень уж напугал её тот странный дворянин, что она из болота вытащила!

Вообще-то она трусихой не была. Живя на окраине Рязанских земель, поневоле с опасностью свыкнешься. То волки ненароком на усадьбу набегут, то татарва или ногаи наскочат. Всё жизнь настороже живёшь да оружие под рукой держишь. Там каждая женщина не только иглой и прялкой, но и сабелькой или луком хоть немного владеть, но умеет. И её батюшка научил!

Вот ей эта наука и пригодилась, когда на Руси спасшийся царевич объявился. И хоть к тому времени рязанцы во главе с Ляпуновыми власть царевича признали, от нападения небольшого отряда черкасов это не спасло. Отбиться то отбились, благо соседи в последний момент на выручку подоспели. Вот только усадьба со всеми пристройками дотла сгорела и единственной деревеньке порядком досталось. А тут ещё батюшка домой с порубленной ногой да без руки вернулся.

И до того жили бедно, а тут совсем худо стало. Батюшка руку ещё до того, как войско на сторону царевича перешло, в одной из стычек потерял, а значит и никакого послабления ему от нового царя не полагалось. В Рязани самому Ляпунову поклонился да толку. С поместья согнали, раз служить не можешь. Вот и пришлось Михайле Симагину к своему бывшему сотнику, что недалеко от Даниловского небольшое поместье имел, со всем семейством добираться да челом бить.

С тех пор на заимке живут да бортничеством занимаются. Хотя, какой из батюшки бортник без руки? Докука одна. Сначала ещё с ней в лес ходил, нелёгкому делу обучая, а последний год всё больше дома сидит да брагу хлебает. Вот и приходится ей одной крутиться. Матушка по хозяйству целый день хлопочет да огород на себе тянет, Юрка в свои семь лет помогает чем может, а она из леса практически не вылезает; за бортями присматривает, птицу бьёт, беличьи шкурки добывает. И всё это их благодетелю, выборному дворянину Кузьме Ивановичу Левишеву в Даниловское относит. Вернее не самому Левишеву, а холопу его Фомке. Тот проезжим купцам, что по тракту к студёному морю обозом идут, продаёт и треть выручки бывшим погорельцам выделяет.

Вот и в этот раз она в Даниловское за заработанной деньгой шла. Совсем Юрка поизносился. Думала ему хоть поношенную рубашонку справить И не дошла, поспешно вернувшись на заимку. Рассказа о бое в лесу, умолчав о встрече со странным дворянином. А зачем? Всё равно они больше не свидятся, а ей от отца за её легкомысленность попадёт. Он и так поругал за то, что не сразу сбежала и ухромал в дом, велев покуда никуда не уходить. Мало ли кто по лесу из выживших черкасов шастать может? Лучше затаится на время.