— Объясни мне, ради бога, Луисана, одну вещь, я что-то никак в толк не возьму. Правда, что Педро Мигель, как об этом трубят повсюду, твой жених?

— По крайней мере, я его люблю.

— И ты сама пришла, чтобы уготовить ему такой путь? Ведь это путь войны!

— Конечно.

— Ну, знаешь, я впервые вижу женщину, которая любила бы таким манером.

— Все очень просто, падре. В нашем положении может быть одно из двух: или Педро Мигель соглашается жить на доходы с моего имения, или я должна отказаться от всего и сказать ему: «Я готова разделить с тобой хлеб и воду». Но я не из тех, кто может сказать подобную вещь мужчине, и он не тот, кто, не имея гроша за душой, согласится жениться на богачке.

— Ты права. Он из тех, что любят добиваться всего своими силами. Я всегда считал его таким человеком. Но есть еще третий путь, Луисанита.

Какой? Трудиться? Сколотить своим трудом хотя бы такое состояние, которое у меня сейчас? Это всегда легче сказать, чем сделать, а теперь вообще этого невозможно добиться. Да к тому же сейчас Педро Мигель собирается на войну. Я поняла это, когда услышала слова Сесилио о том, что в этой войне люди обретут себя.

— Это совершенно справедливо. И ты решила, что коли он так или иначе пойдет на войну, то пусть хоть не простым солдатом. Правильно я тебя понял?

— Не только поэтому. Но прошу вас никому не говорить, что я вам открою.

— Тайна исповеди!

— Я хочу, чтобы Педро Мигель был хоть чем-нибудь мне обязан, если он пойдет по этому пути, а не по какому-нибудь другому, и еще хочу, чтобы ему всегда сопутствовала удача. Если же я этого не сделаю и все с самого начала будет зависеть только от него самого, кто знает, что с ним станется на этой войне!

— Истинные твои слова, деточка! Как вижу, ты все хорошенько обдумала заранее, разговаривать тут больше не о чем. Я тебе дам эту чудесную бумагу, подписанную самим генералом Хуаном Крисостомо Фальконом, первым: военачальником национального федералистского движения, как гласит его титул.

Священник открыл потайной ящик в письменном столе, где хранил бумаги, заполнил одну из них именем Педро Мигеля Гомареса и протянул ее Луисане со словами:

— Вот — твой любимый назначен капитаном федеральной армии. Генералу Фалькону и не додуматься, какой у него станет жать сапог! И пусть твой кузен, майор Сеспедес, пыжась от гордости, хлопочет себе на здоровье, сколачивая отряды. Хе-хе-хе! Вот я и сделал тебе одолжение, Луисанита! Скажи теперь после этого, что мы не настоящие либералы. Эги бумаги продаются за деньги, а тебе я даю бесплатно. Да благослови тебя господь в твоем благородном начинании, деточка!

Когда Луисана ушла, падре Медиавилья сказал себе:

— Ну и женщина! Говоря по правде, такие каленые орешки можно встретить только в среде консерваторов. Но эта-то уже наша!

Только тот, чья душа сформировалась под воздействием созидательных сил самой жизни, мог почувствовать то, что почувствовав Педро Мигель, когда понял вдруг, что влюблен в Луисану: только сердце, привыкшее к жгучей ненависти, могло содрогнуться до самых своих затаенных глубин, когда оно узнало, что им овладела любовь. Педро Мигель понял, что судьба желала избрать новую жертву, дабы претворить в жизнь начатое великое дело, и что его жизнь уже не принадлежала ему, ибо должна была стать составной частью неизбежного плана. И Педро Мигеля охватил страх при мысли, что это совершалось наряду с дотоле невиданным половодьем чувств, затопившим его сердце. Вот почему он и обратился в бегство, хотя это было так же бесполезно, как бежать от удара молнии.

Однако трагическая роль жертвы, которую взял на себя Педро Мигель, не была следствием утраты воли, ослаблением чувства. Он ринулся в пропасть, не строя себе никаких иллюзий. Ему надлежало идти вперед, в омут раскрывшейся перед ним драмы, ясно сознавая весь ужас ее и неизбежность. Теперь все зависело от него, и только от него.

Вот почему он тут же решил приступить к осуществлению задуманного плана: обратиться в бегство. Надо было, не медля ни одного дня, уходить… Но, как нарочно, асьенду покинули все пеоны, и Сесилио мог подумать, что это он их подговорил. Тогда Педро Мигель отложил отъезд на следующий день. Но на следующий день надо было спешить с уборкой какао на плантациях, иначе пропадал урожай.

Педро Мигель не хотел оставлять незавершенных работ. Покончив с урожаем, он уже думал, за что бы приняться еще, какие еще дела требовали его присутствия и участия. Но по возвращении в контору его ждала новость: там был размещен manu militari [51] взвод солдат.

Педро Мигель потребовал разъяснений у офицера, и тот объяснил ему:

— Я исполняю приказ моего начальника, майора Антонио де Сеспедес.

Волна гнева захлестнула Педро Мигеля — он вспомнил об оскорблении, нанесенном ему этим человеком: шрам от удара хлыстом по лицу давно зажил, и Педро Мигель не вспоминал об этом позорном случае, он даже забыл о самом существовании Антонио де Сеспедес.

Но теперь кровь бросилась в лицо Педро Мигеля, когда он услышал имя офицера. Снова в его душе вспыхнула затаенная ненависть, но это была не прежняя ненависть вообще ко всем мантуанцам, а к одному определенному представителю этой касты, к офицеру с нафабренными усиками, который нежданно-негаданно встал ему поперек дороги. Для Педро Мигеля не было секретом, что Антонио де Сеспедес сватался к Луисане, и теперь, узнав о его приезде, он сразу подумал, что офицер явился возобновить свои ухаживания. Но к жестоким мукам ревности в душе Педро Мигеля прибавились еще новые терзания; теперь он думал о своем низком происхождении и, весь погрузившись в эти невеселые мысли, отправился в Контору, чтобы еще раз привести в порядок счета, которые должен был передать Сесилио.