Глава 17

Когда на следующее утро Рэй открыл глаза, Паландора всё ещё крепко спала, небрежно уткнувшись лицом в подушку, чтобы её не слепил яркий свет из окна. Какое-то время он любовался её стройным силуэтом под лёгким одеялом и густыми чёрными волосами, и думал над тем, как они опрометчиво себя компрометируют.

Да, они всего лишь ночевали в одной постели, шутили и переговаривались перед сном. В обнимку, допустим — но это самое большее, что они себе позволили. Вот только, если бы их видели вместе и доложили родным, не факт, что им бы поверили на слово. Следовало быть осторожнее.

В то же самое время Рэй отметил для себя, что ему было приятно проснуться рядом с этой девушкой; более того, он желал бы встречать рядом с нею рассвет каждый день. Возможно ли это? Согласна ли будет она?

Он тихо поднялся и юркнул к окну. Прикрыл шторой слепящее солнце; как часовой на посту, преградил ему путь. Спустился в общий зал, чтобы распорядиться насчёт завтрака. Принёс его на подносе, поставил у изголовья. Паландора, не открывая глаз, потянулась — мягкая, сонная. Ароматная, как сдобная булочка с мёдом и растительным маслом. У юных девушек — уже не девочек, ещё не женщин — такой особенный запах. Или этот аромат, собственно говоря, источали всамделишные плюшки на подносе: румяные, только из печи. «Всё едино», — подумал Рэй и пожелал ей доброго утра.

— Ну как тебе не стыдно! — воскликнула Паландора, разом смахнув с себя сон. — Ведь тебе нужен покой! Возвращайся в постель и не натруждай ногу.

— Я был осторожен, клянусь. Но как скажете, лекарь.

Рэй взял чашку чая и сладкую плюшку с подноса, устроился на покрывале. Он никогда ранее, вплоть до вчерашнего утра, не завтракал в постели. Даже если ему случалось заболеть и лежать с высокой температурой, хотя бы раз в день он поднимался и садился за стол, чтобы выпить густой желтоватый бульон из жирных грибов и горькую ложку лекарства. Теперь он оценил ленное удобство, которое дарил такой завтрак.

«Коль скоро я стану гердом, не буду и впредь отказывать себе в этом удовольствии», — рассудил он.

Паландора покончила с тыквенной запеканкой и проверила его ногу.

— Как самочувствие? — спросила она. — Лодыжка ещё болит?

— Уже нет. Если не трогать её — считай, что здорова.

Девушка сменила повязку и устроилась у него в ногах.

— Ну что, Рэй Тоур Рэдкл, чем сегодня займёмся?

— Чем хочешь, — ответил он дружелюбно, исподтишка возлагая этот выбор на неё. Паландора разгадала его хитрость, но пока у неё не созрел готовый план, и она решила потянуть время.

— А скажи-ка мне, Рэй, что означает твоя фамилия?

Рэй улыбнулся, подвинулся ближе к ней и провел рукой по её густым волосам.

— Ну, ты знаешь, — замялся он, — примерно то же, что и Рэди-Калус, просто в сокращении. Ты, скорее всего, в курсе, что в Алазаре семья Рэдкл очень известная и именитая, а мы — как бы отдельная ветвь. Наша фамилия состоит из двух слов «рээди кэал», которые в переводе с древнего эскатонского означают «траеди кэл». Красный конь, — добавил он на виктонском. — Как известно, мы на протяжении веков разводим лошадей, и наша самая знаменитая порода —

— Алазарская бордовая, — закончила за него Паландора.

— Совершенно верно. Отличная лошадь коричнево-красного окраса с чёрным хвостом и гривой, белой проточиной и белыми отметинами на ногах. Быстрая, выносливая и неприхотливая.

— Тогда почему ты изменяешь своему роду и ездишь на Сереньком?

Рэй, запутавшись пальцами в прядях волос Паландоры, потянул было руку, но та вскрикнула от боли.

— Прости, — сказал он и начал аккуратно вызволять пальцы. — Серенький — элегантный и смирный конь. Дымчатый рысак. В молодости он был темнее и резвее, но ненамного. Понимаешь, бордовая — очень энергичная порода и не терпит неспешной езды. А я предпочитаю ехать медленно — так легче думается и больше всего замечаешь вокруг.

Паландоре пришёлся по душе этот ответ, ведь свою любимую Дымку она выбрала по той же причине.

— Ну а что означает ваша фамилия? — поинтересовался Рэй в ответ. — Пэрфе… — произнёс он полушёпотом, — звучит красиво и загадочно, особенно если грассировать на вардистонский манер.

Паландора рассмеялась и в шутку ударила его ладонью по щеке — легко, едва касаясь кожи.

— Даже не смей! — воскликнула она.

— Но почему же? Послушай сама! Пэ-‘г‘г-фе!

— Ах, нет, прекрати!

Он не смел отказать киане, хотя и с большой неохотой: когда она так наигранно возмущалась, щёки её розовели, а небольшой аккуратный рот забавно кривился опрокинутым интегралом. И глаза распахивались широко-широко, и в них отражался целый мир.

— Это слово давно утратило своё значение, — пояснила она. — Однажды так называли морскую пену, клочья которой взмывали над прибойными волнами. Но сейчас это просто архаизм или даже имя нарицательное: в Алазаре его, в первую очередь, связывают с благородным семейством землевладельцев и промышленников.