— Значит, ты заранее признаёшь мою правоту?

Рэй ничего не ответил, но подумал о том, что лучше бы она действительно оказалась права. Ему совсем не хотелось промокнуть.

— Давай играть! — предложила Паландора. — Представь, что мы уже вернулись в Астур… Нет, не так! Что лето кончилось, наступил абалтор, и тоже прошёл. Мельницы наши уже построили. Мы выполнили данное нам поручение. И теперь зима. Мы сидим у камина — точь-в-точь как позавчера — а за окном валит снег, так, что ни неба, ни земли не видать. На столе потихоньку остывают две чашки чая, а мы читаем одну книгу на двоих. Что это за книга?

— Мой сборник стихов, — мечтательно ответил Рэй, включаясь в игру.

— Вот как! И о чём они?

— Скорее всего, о лете, о жарком солнце и утренней росе. О золотистых одуванчиках… Да обо всём, что мы видим сейчас вокруг! Согласись, только такое и впору читать в зимнюю стужу.

— А ещё эти стихи о нас с тобой, — добавила Паландора. Рэй вскинул бровь.

— Ты так думаешь?

— Я в этом уверена.

— Не знаю, смогу ли я написать… — неуверенно начал он, но собеседница его прервала.

— Это же просто игра! А в игре возможно всё. Писать о чём угодно, и быть кем угодно, и становиться по-настоящему самими собой!

Она не вытерпела, вскочила на ноги и, скинув туфли, закружилась по лугу в стремительном танце, напевая себе под нос. Очутившись рядом со стройной рябиной, наливавшейся алыми ягодами, она сорвала веточку и, сделав ещё один круг, возвратилась к Рэю и закрепила ветку у него в волосах.

— Вот так. А теперь скажи, кем бы ты хотел быть?

Рэй отвёл глаза.

— Честно говоря, я бы хотел поехать к маме, — прошептал он. Паландора его не расслышала.

— Я бы хотел поехать в Виттенгру-на-Отере-и-Ахлау, — повторил он погромче, слегка изменив показания, — изучать музыку и живопись. А потом я бы вернулся, и… Я не знаю.

Он всё прекрасно знал и хотел сказать, что ему было бы приятно продолжать проводить время с ней, но ему было неловко говорить это вслух. Паландора села перед ним на колени и насупилась, как маленькая девочка, у которой отобрали любимую куклу и не желают её отдавать.

— Вот, оказывается, в чём дело! Ты мечтаешь от меня уехать? А я думала, мы друзья…

Рэй покраснел и принялся горячо оправдываться с таким видом, словно вот-вот расплачется.

— Вовсе нет! Я совсем не это имел в виду! Ты могла бы поехать со мной… Ну… Если хочешь. А нет — так ведь я всё равно возвратился бы несколько лет спустя, и мы бы продолжали дружить и, возможно…

— Что возможно? — спросила она, разом стряхнув с себя нарочитую обиду и посветлев лицом. Рэй стушевался.

— Да так, ничего.

— Нет уж, скажи!

— Это, в общем, не важно, — ответил он, спав с лица. — Ведь всё это мечты. Не по-настоящему. Я не могу поехать в Вик-Тони: теперь у меня здесь масса дел. По-хорошему мне стоило бы как можно скорее вернуться домой и заняться своими прямыми обязанностями. Да и всё остальное, оно тоже… неосуществимо.

— Мне кажется, это глупости и неправда, — с серьёзным видом ответила Паландора. — Великие говорили: если как следует верить в себя, то осуществимо всё.

Сказав так, она потянулась и поцеловала его в щёку, а затем хохоча повалилась в траву.

Рэй сидел не шелохнувшись. Щека пылала огнём, словно в зябкий кусачий мороз её коснулось вдруг тёплое солнце, и теперь на ней распускалась первая весенняя роза. Он не хотел, чтобы это ощущение уходило, и замер, стараясь каждой клеточкой своей души и тела продлить его хоть ещё на секунду. Слышал её звонкий смех как бы издалека, за закрытым окном, как слышишь из полумрака шепотливой библиотеки, как на дворе резвятся детишки.

Вокруг отгорающими звёздочками уходящего лета пушились и осыпались цветы. Кипрей был в кудрявых хлопьях пены и ниточках стеблей; чертополох почти весь уже облетел, тянул к небу куцые метёлки. Одуванчики — раз на раз не приходился. Кое-где ещё сверкали канареечным оперением, а где-то уже комкались вяленой шерстью, лезли в нос, заставляли чихать.

Мимо них пробежала тёмно-серая полёвка, но, заметив людей, шмыгнула обратно в траву. Только прошелестели по песчаной земле её когтистые лапки и длинный, как дождевой червяк, хвостик. Симпатичная, шустрая, шкурка блестела на солнце, как ворсистое манто какой-нибудь модницы. Из шкур, говорили, обитатели снежного полуострова Ю даже шили одежду, не только украшали ими дома. В Алазаре никто и подумать не смел бы о том, чтобы расхаживать в шкурах мёртвых животных, но люди сходились во мнениях: в особо промозглые дни они бы не отказались от тёплой меховой шубки. Мастера столетиями ломали головы над альтернативами: стригли коз и овец и подшивали их мех, ворсинка к ворсинке; вязали накидки из шерсти с начёсом, комбинировали ткани растительного происхождения. Получались уникальные изделия — неповторимые и очень дорогие. Не для массового производства. А простая полёвка — гляди-ка — может позволить себе щеголять в модном сереньком полушубке. Ей бы мир повидать, да себя показать, а она жмётся к земле и хоронится среди корешков. Боится за свою жизнь, и не зря: чуть хищник её заприметит, так сцапает. Нет, решила Паландора, лучше быть человеком. Как писали в учебнике — это почётно. Если ты привлекателен и со вкусом одет, тобой восхищаются. Тебе нет нужды скрываться при малейшей опасности и постоянно прозябать в тени. Имо ходят под солнцем, гордо расправив плечи и высоко подняв голову, как короли положения. Им многое подвластно и доступно, и всё в их руках.