Роман Филиппович послушал и повернулся к Юрию.

— Что же ты, орел, забыл совсем дом наш, а? Что У тебя с Лидой было, то было, но мы же соседи. И на работе вместе. Так ведь?

Юрий и сам уже не раз думал об этом. Только нелегко ему было переступить порог этого дома, И Роман Филиппович, поняв парня, прекратил допросы, перевел разговор на другое.

— Ну, как ребята? Волнуются?

— Синица дурит, — сказал Юрий с явным недовольством. — То на летучке сатиру свою подбрасывал, теперь с Мерцаловым спелся. К себе на квартиру пустил. Знаете?

— Слышал. А ты что же, против?

— Да ведь помощник он мой. И на словах вроде с браком воюет. А тут поддержка открытая.

Юрий горячился, с шевелюры его спадали на свитер прозрачные бисеринки растаявшего снега. Роман Филиппович долго смотрел на парня, потом спросил:

— А если бы Петр ушел в другой, незнакомый дом, лучше бы было?

— В незнакомый? — поднял голову Юрий. — Так ведь я не об этом.

— А я об этом, — сказал Роман Филиппович. — Пусть лучше у Синицына.

— Оно-то так, — согласился Юрий, — только меня это очень задело.

— И Петра задело. В том и беда. Ты пойми, что брак технический исправить легче. А вот когда в человеческой душе брак заводится, тогда сложнее. Ты об этом хорошо подумай. А теперь… — Дубков посмотрел на часы и снова повернулся к Юрию. — Иди, готовься к рейсу. Отдохни как следует. Буран, похоже, не утихнет.

— Куда там. Только разыгрывается.

После ухода Сазонова-младшего Роман Филиппович долго бродил по дому. Всюду было тихо и пусто, будто в нежилом помещении. За окном, как нарочно, усиливался ветер. Он свистел в голых ветвях акации, глухо бился о ставни.

В самой большой комнате, которую Лида любила называть залой, Дубков остановился. Его взгляд приметил подкову, торчавшую из-под старого резного буфета. Нагнувшись, он взял ее в руки. Сразу вспомнил отца, рослого, чубатого, в синей праздничной рубахе с розовым поясом. Отец первым входил в новый дом вот с этой самой подковой. Тогда еще не было ни Семафорной улицы, ни Вокзальной площади, где теперь останавливались троллейбусы. На пустыре валялись только обломки старинных паровозов, да покачивались под напором ветра одинокие кусты сизой степной колючки. Отец похлопал сына по плечу, сказал одобряюще: «Вспомнишь, Ромка, слова мои. Быть нашему дому с почетной доской, как первенцу городка машинистов».

С тех пор прошло более тридцати пяти лет. От пустыря и следа Не осталось Вырос действительно городок машинистов, да еще с какими домами — трех- и четырехэтажными. Насчет почетной доски отец, конечно, перехватил. А вот большую Семафорную улицу выровняли аккурат по их, дубковскому дому. И дом этот оказался не где-то на окраине, а в самом центре улицы.

Но сейчас Романа Филипповича не радовало такое почетное место. Он чувствовал бы себя гораздо лучше, живя где-нибудь подальше от людского взора. «Эх, Петр, Петр, разнес ты славу о дубковском доме. И Лиду в такой тяжелый момент обидел, а за что?»

Роман Филиппович положил подкову на прежнее место, тяжело вздохнул и направился к дивану. Хотелось прилечь и хоть немного забыться. Но под руки попалась расшитая шелком подушка, и снова нахлынули воспоминания.

Эту подушку Лида вышивала по вечерам, приходя с работы. Под букетом серебристых ландышей она вывела зелеными нитками: «Папина думка». Сделать такую надпись подсказал ей, кажется, Юрий. Тогда они еще дружили. И Роман Филиппович был вполне доволен их дружбой. В пылу откровенности он как-то сказал жене: «Ну, Дуняша, готовься. Может, скоро свадьбу играть придется». Но мечта его не сбылась. Вскоре появился в депо молодой энергичный машинист Мерцалов и за какой-то месяц совершенно околдовал Лиду. Она ходила в те дни словно подмененная и с восхищением рассказывала: «Ты знаешь, папа, какой сильный человек этот Мерцалов. Он обещает перекрыть все нормы на транспорте, заставить локомотивы творить чудеса. Здорово, а?»

Роман Филиппович и сам аплодировал Петру, когда тот на собрании в механическом цехе призвал машинистов учиться водить тепловозы, не дожидаясь специальных курсов. Этот призыв всколыхнул тогда все собрание. И Дубков радовался, что именно его зять проявил такую умную инициативу.

И вот он ушел из дома. Взял чемодан и ушел. Что это: гордость, обида, вызов? А может, просто горячность?

Стук в дверь оборвал мысли Романа Филипповича. Пришла Евдокия Ниловна, озябшая, облепленная снегом, но сияющая, помолодевшая.

— Счастье-то, Роман, какое. Сын у Лиды родился. Уж такой, говорят, большой да такой хороший.

— Сын? — обрадовался Роман Филиппович — Ну, ну, рассказывай. Значит, большой, хороший? А сама как?

— Да, уж не спрашивай.

— Ну, понятно. Главное, все кончилось. И внук теперь есть. Молодец Лидунька, не сплоховала.

Он схватил с вешалки старую шапку и принялся смахивать с жены снег. Весь пол в прихожей мигом сделался пятнистым. В другое время хозяйка всплеснула бы руками, увидав такую картину. А сейчас будто ничего не замечала. Счастливое лицо ее не переставало улыбаться.