— Какие следы? Это ваша с Алтуниным выдумка. Кирюхин и Сахаров молчат, а вы из кожи вон лезете. Боитесь всю славу заберу. Не бойтесь, вашей не трону. Своей хватает.

— Ты о славе погоди. Прежде с паровозом давай разберемся. Как все же получилось? Песчаных бурь вроде не было: зима. Не смазывал, что ли?

Петр зло усмехнулся:

— Чудаки. О паровозе болеть вздумали. Да вы сами отправите его завтра на свалку. А рекорд жить будет, Он войдет в историю.

— Понятно, — вздохнул Роман Филиппович, поправляя подкрученные кончики усов. — Потому, значит, и скоростемеру голову свернул. Без него легче входить в историю.

Большое лицо зятя стало гневным, и без того маленькие глазки сузились. С ним никто не разговаривал таким тоном даже во время его работы учеником машиниста. А сейчас, когда весть о рекорде разлетелась по всей стране, начались вдруг придирки. И ведь кто придирается: тесть.

— А я считал тебя близким человеком, — огорченно вздохнул Петр.

— Вот, вот, — вскинул голову Роман Филиппович. — Ты считал, что будешь нарушать правила движения, портить паровозы и прятаться под мое крылышко. Смею заверить — не выйдет.

Петр вскочил со стула и несколько мгновений в упор смотрел на Дубкова.

— Знаешь, что? — произнес он каким-то не своим голосом. И, не договорив, ушел из комнаты. Потом хлопнула наружная дверь.

Обеспокоенная Евдокия Ниловна выбежала из кухни и, торопливо вытирая о фартук руки, принялась ругать мужа:

— Ну, что ты пристал к человеку. Согнать со двора захотел. Вот и ушел, и не вернется.

— Вернется, свежий воздух поможет.

Минут через двадцать Петр вернулся. Он молча разделся, прошел в свою комнату и сразу потушил свет. Зато на следующий день произошло то, чего боялась Евдокия Ниловна: Петр забрал чемодан с вещами и ушел из дома, узнав, что новый тепловоз, к приему которого готовился, предназначен не ему, а Юрию Сазонову. Узнал он и о подготовке специального заседания партийного бюро. И этого оказалось вполне достаточно для новой вспышки между зятем и тестем.

Ошарашенная случившимся, Евдокия Ниловна ударилась в слезы.

— И что за напасть такая, — голосила она, припав грузным телом к дивану. — Вся семья вразброд пошла. Ровно за грехи какие. Чего же я теперь дочке-то скажу?

— А ничего, — строго наказал Роман Филиппович. — Даже виду не показывай. Слышишь?

Евдокия Ниловна и сама понимала, что сейчас никак нельзя тревожить Лиду такими страшными вестями. Но ей от этой мысли было еще больнее.

Уход Петра из дома в тот же день стал известен по всей улице. К Дубковым пошли соседи, знакомые. Одни сожалели, другие возмущались, третьи пытались помочь советами.

А сегодня под вечер, когда Евдокия Ниловна ушла проведывать дочь, к Роману Филипповичу забрел Сазонов-старший. Отряхивая снег с воротника старенькой шинели, он жаловался:

— Свистит на улице-то, И все этак снизу, забористо. Похоже разыгрывается.

Голос у него был хриповатый. Между словами пробивался тугой кашель.

— Простудился, что ли? — спросил Роман Филиппович, помогая гостю раздеться.

— Верно, прихватило чуток. Лежать бы надо, а тут слышу: беда у Дубковых, зять ушел. Нельзя, думаю, не сходить. Выяснить нужно: правда или зазря болтают.

— Правда, Александр Никифорович, ушел.

— Бунт, значит? — глаза старика беспокойно забегали. И весь он собрался, напружинился. Роман Филиппович взял его под руку и проводил в свою комнату. Там они долго сидели у стола, пили густой грузинский чай с яблочным джемом и говорили тихо, неторопливо.

— Да, ситуация неважнецкая, — сожалел Александр Никифорович, постукивая ложкой в стакане. — А я уж тут своему Юрке сказал: уступи, не будь занозой. Через неделю придет новый тепловоз, получишь.

— Напрасно, — покачал головой Дубков. — Решено твердо. Он уже сегодня в первый рейс на новой машине идет.

— Это я знаю.

— Эй, батя! — послышался за окном голос Юрия. — Ты здесь?

— Здесь, здесь, — ответил за Сазонова-старшего Роман Филиппович. — Легок на помине. — И, шумно двинув стулом, заторопился открывать дверь.

Юрий вошел в зеленом шерстяном свитере, с запорошенными снегом волосами. Точь-в-точь, как бывало после спортивных прогулок с Лидой. Роман Филиппович на мгновенье даже залюбовался им. А Сазонов-старший недовольно спросил:

— Чего там еще?

Но, узнав, что сын пришел специально звать его на прописанную врачом процедуру, вдруг подобрел. А когда оделся, сказал с усмешкой:

— Чудно получается, Роман, с этими врачами. Прописали ноги парить в горчице. А про горчичную парку я и сам сызмальства знаю. — Повернувшись к сыну, спросил: — Ну, ты идешь?

— Пусть побудет, — сказал Роман Филиппович. — У меня дело к нему есть.

Скрипнула дверь. Потом хлопнула калитка. Еще раз хлопнула. Вероятно, Александр Никифорович старался перебороть напор ветра и поймать калитку на щеколду.