— О, это очень интересно, правда? — улыбнулась Римма.

— Не знаю, — сказал Зиненко, посмотрев на Бориса Ивановича. — Тогда нас после первого же тоста немецкая батарея накрыла. Почти два часа в покойников играли. Спасибо саперам. Отрыли.

— Страшно? — спросила Римма.

— Теперь нет.

— А тогда?

— Спирт было жалко, — шутливо вставил Борис Иванович, и, подойдя вплотную к Зиненко, сказал: — А я тебя искал. Опять начальник отделения жаловался. Говорит, распоясывается Алтунин. Да и у нас в горкоме письма имеются. Давай, Аркадий, завтра же возьмись за дело. Разберись, изучи все. Торопить не буду. Добро?.. Ну, а теперь за стол!

Зиненко замотал головой.

— Не могу, Борис Иванович, только поужинал.

— Вот беда какая. Тогда коньяка?

— И коньяка не хочу. Я ведь не знал, что у вас такая встреча.

— А если я все же налью? — сказала Римма и уверенно повернулась за бутылкой. — Надеюсь, не откажетесь?

Зиненко шутливо вздохнул. Противиться было бесполезно.

Выпив, мужчины разговорились, начали вспоминать фронтовые дела. Римма внимательно слушала, поглядывая на румяное лицо Зиненко. Потом снова села за пианино и исполнила какую-то никому не знакомую, очень суматошную музыку.

— Ужас! — сказал Борис Иванович.

Римма рассмеялась.

— Что ты, папа. Это шедевр одного американца. Сам сочиняет и сам играет. Анонс! На каждом концерте разбивает по два пианино.

— Кому это нужно?

— Нужно вот. По трое суток за билетами стоят. Интересно все-таки: за полтора часа два музыкальных трупа.

— Ну мы с тобой не такие богатые. Сломаешь, больше не куплю. Сыграй Чайковского.

Римма подошла к тумбочке с нотами, начала перебирать. На ее место села Полина Поликарповна и заиграла вальс «В лесу прифронтовом».

— Вот это человеческое, — сказал Борис Иванович.

Римма оставила ноты, повернулась к Зиненко.

— Аркадий Петрович, пойдемте танцевать?

— С удовольствием, — Зиненко выбрался из-за-стола и, взяв партнершу за руку, предупредил: — Только я, знаете, не силен. Редко приходится.

— Тем лучше. Учеником будете.

Танцевал он действительно неловко: то сбивался с такта, то задевал носками ботинок за туфли партнерши, но Римма словно не замечала этого. Откинув назад голову, она довольно улыбалась и тихо пела. Зиненко сделалось с непривычки жарко. Главное: никак не слушались ноги.

После вальса он сказал Полине Поликарповне:

— Значит вы можете не только рисовать, но и…

— В музыке она даже сильнее, — пошутил Борис Иванович. Веселая Полина Поликарповна мгновенно поскучнела, повернулась к мужу. — Ты думаешь, я не понимаю, на что ты намекаешь?

— Чего ж намекать, Поля. Я всегда говорю, ты музыкантша. А в живописи у тебя выверты.

— Это по-твоему. А у меня свои взгляды. И вообще ты, Боря, неисправим, — вздохнула Полина Поликарповна. — Как въелась в тебя привычка к старым мастерам. Это даже болезнь.

— Болезнь? Вон как! — Борис Иванович посмотрел на Зиненко. — Слышал, Аркадий? Критикуешь, значит больной. Вот это тактика, а?

— Хватит, не входи в роль, — сказала Полина Поликарповна.

— Обожди, Поля. Я вспомнил про этого вашего, ну, что на выставке… Да, да, Огородников. Тот знаешь, Аркадий, что придумал? Хвалишь его подсиненную известку вместо инея, пожалуйста, смотри. Молчишь, тоже смотри. А сделал замечание, сейчас же на картину шторку и, будь добр, проходи дальше. За три дня на него шесть жалоб.

— Силен, — удивился Зиненко.

— И все-таки Огородникова я уважаю, — сказала Полина Поликарповна.

— А я хочу танцевать! — категорически заявила Римма и принялась разливать коньяк.

Началом всему был разговор Романа Филипповича с зятем. Состоялся он через сутки после суматохи с Лидой, когда Мерцалов вернулся из очередного рейса.

Пока ужинали и пили чай, хозяин молчал. Только изредка трогал усы да задумчиво поднимал и опускал брови. Но как только Евдокия Ниловна убрала со стола посуду и удалилась на кухню, он сказал Петру полушепотом:

— Пойдем-ка в мою комнату.

Там, возле книжного шкафа они сели друг против друга, сдержанные и настороженные.

— Допрашивать будешь? — спросил Мерцалов, догадываясь, чего хочет от него Роман Филиппович. Тот помотал головой и как можно спокойнее ответил:

— В следователи не гожусь. А знать все же хочу, как ты поджилки паровозу резал. Уж больно сноровисто. Разом наповал.

— А с тобой не случалось такого?

— Может, и случалось. Только я сам отвечал, за других не прятался и следы не заметал.