— Нет, а что?

— С Сазоновым он поспорил. Но ничего особенного. Мы соберемся, поговорим. Уладится дело. А вы, пожалуйста, не трожьте его дома. Пусть успокоится. Что волновать будет, заходите прямо ко мне. Хорошо?

Лида кивнула и вдруг забеспокоилась:

— Ну что я шествую, как барыня. Давайте мне ребенка. Теперь я сама.

— Не выдумывайте, — строго ответила Чибис. — Вот сойдем вниз, тогда и понесете сами.

Внизу они остановились возле забора. Передав Лиде ребенка, Елена Гавриловна попросила:

— Вы на меня не обижайтесь. Ничего я плохого не сказала. А вот к родителям вам перебраться нужно и как можно скорее.

И хотя Лида ничего на это не ответила, Елена Гавриловна все же осталась довольна встречей.

«Теперь поговорить бы с самим Мерцаловым, — рассуждала по пути в депо Елена Гавриловна. — Ведь его возвращение в дом к тестю не просто примирение. Это была бы победа человека над собой, над своим эгоизмом. Вот что главное».

Мысли ее прервал Сахаров. Он вошел следом за ней в комнату партийного бюро и бросил на стол только что сорванное со стены объявление.

— Этого еще не хватало!

На белом квадратном листе было написано кистью:

— И что же тут плохого? — спросила Чибис. — Товарищи хотят побеседовать по душам, выяснить отношения. И пусть… Это их право.

— Какое право? — вскипел Сахаров. — Мы собираемся присваивать Мерцалову коммунистическое звание, а вы что делаете?

— Не я, а коллектив, — сказала Елена Гавриловна.

— Вот, вот, — затряс головой Сахаров. — Как только заходит речь об ответственности, вы сразу: коллектив, совесть и прочес. А что должен делать парторг? В няньки играть на мосту?

Елена Гавриловна промолчала, отошла к окну. А когда Сахаров ушел, не утерпела, поднялась наверх к Алтунину и, задыхаясь от возмущения, рассказала ему о происшедшем.

— Опять вы горячитесь? — с обычной сдержанностью сказал Алтунин. — Не можете без этого?

— А что же делать? Молчать? — спросила Чибис. — Нет уж, молчать больше не буду. Хватит.

— Тогда пишите жалобу, — сказал Алтунин.

Елена Гавриловна вся сжалась. Что это — упрек или злая насмешка?

— Пишите, пишите, — повторил Прохор Никитич. — Прямо так и сообщите: паруса порваны. Идем ко дну.

— Почему ко дну?

— Вот именно, почему? — Алтунин встал и вышел из-за стола. — Неужели сорванное объявление помешает машинистам собраться и откровенно поговорить?

Елена Гавриловна ответила уверенно:.

— Нет, конечно.

— И я думаю, что нет, — сказал Алтунин. — Значит, и в воробьев играть незачем. Зимой поиграли. Помните?

— Но я же хотела…

— Знаю, что вы хотели. И все же не одобряю. Со злом воевать надо иначе. — Он посмотрел вниз, подумал и снова поднял голову. — Злу нужно противопоставлять силу коллектива. Тогда и горком быстрее разберется, кто прав, а кто виноват. Согласны?

Елена Гавриловна понимала Прохора Никитича и все же согласиться с ним не могла. Но ей не хотелось портить настроение человеку, который впервые после истории с письмом говорил с ней мирным и приятным тоном. Ей показалось даже, что он и смотрел на нее сегодня какими-то иными глазами.

— Если обидел — извините, — попросил Алтунин тихо, почти по-домашнему. — У меня ведь зла нет. Я откровенно.

Елена Гавриловна молчала, но всем своим видом как бы говорила: «Да разве я не понимаю этого».

— А теперь у меня к вам личная просьба, — сказал вдруг Прохор Никитич и взял Елену Гавриловну за руку.

Лицо ее вмиг вспыхнуло, зарумянилось. Каким-то радостным предчувствием наполнилось сердце.

— Ну, какая просьба, говорите?

Прохор Никитич непривычно склонил голову.

— Видите ли. Через час я уеду с Юрием Сазоновым. Проверить надо его новшества. А Наташа собирается в пионерский лагерь. Вот я и хотел попросить вас…

— Вот и опоздали, — ответила Елена Гавриловна. — Мне уже Наташа все сказала. И мы уже с ней сговорились… Так, что…

— Спасибо, — кивнул Прохор Никитич.

Елена Гавриловна сбежала по лестнице не чувствуя ног. Так же быстро пересекла деповский двор и лишь перед крыльцом домика вдруг спохватилась: «Что уж я совсем в девчонку превратилась». Но не выдержала, улыбнулась. И долго потом счастливая улыбка не сходила с ее лица.