— Интересно ты рассуждаешь, — сказал Зиненко, внимательно следя за тем, как меняется выражение лица у Риммы. — Очень даже интересно. Значит, Кирюхин это Кирюхин, а мы так себе… винтики…

— Не знаю, кто мы, но Сергей Сергеевич руководитель настоящий. И ты зря моего отца настраиваешь против Сергея Сергеевича.

Чувствуя, что разговор может привести к ссоре, Зиненко попытался отшутиться. Однако Римма не сдавалась и в конце концов с обидой заявила:

— Я пойду. Пора.

— Ну зачем же так, — сказал Зиненко. — Все было вроде хорошо.

— Нет, нет, — решительно сказала Римма. — Я должна идти домой. Уже поздно…

Проходя в свой кабинет, Ракитин сказал громче обычного:

— Нужно вызвать Кирюхина.

Секретарь качнула русым узлом волос:

— Сию минуту, Борис Иванович.

Но прежде чем взяться за телефонную трубку, вынула из стола конверт, на котором не было ни обратного адреса, ни фамилии корреспондента, зато очень отчетливо выделялись слова: «Товарищу Ракитину, лично».

Письмо оказалось довольно странным. Вначале неизвестный автор сообщал о каких-то любовных поездах, которые теперь якобы все чаще и чаще курсируют по перегонам, и что многие машинисты поэтому вынуждены петь: «Ах любовь, как ты зла…»

Борис Иванович читал и недоуменно пожимал плечами. Но когда дошел до строчек: «Мы надеемся, что вы, товарищ Ракитин, невзирая на родственные чувства, поступите в этом деле строго по-партийному», с возмущением подумал: «Начинается». И посмотрев на узел русых волос, нависший над телефоном, распорядился:

— Не звоните пока Кирюхину. Подождите.

Закрывшись в кабинете, он минут пять ходил от стены до стены, злясь и досадуя. Потом вызвал машину и скомандовал шоферу:

— Домой!

Римма после ночного дежурства успела уже выспаться и теперь сидела у зеркала, спокойно расчесывая волосы.

— А ну, скажи мне, какие ты любовные поезда формируешь? — с ходу, не снимая шляпы, спросил Борис Иванович. — Ну, ну, говори? Язык-то есть?

— Я не понимаю тебя, папа, — не то откровенно, не то с хитринкой ответила Римма. Ее слова еще больше разозлили Бориса Ивановича.

— Значит, не понимаешь?

— Решительно.

— Значит и то, что говорил я тебе раньше, тоже не понимала?

— Ой, ну к чему этот допрос?

— К чему? А к тому, что в горком уже писать начинают о твоем поведении.

— Сумасшедшие, вот и пишут.

— Не знаю, кто сумасшедший, они или ты.

— Спасибо, папа, — Римма встала, дерзко повернулась и, стуча каблуками, быстро пошла в свою комнату.

— Нет, ты не фыркай, — сказал Борис Иванович. Он хотел шагнуть за ней следом, но не шагнул, а заявил с места со всей категоричностью: — Не желаешь разговаривать дома, поговорим в другом месте. Я ведь не постесняюсь.

И он, взяв трубку, позвонил Кирюхину.

— Прошу, Сергей Сергеевич, прибыть. Срочно. — А когда опустил трубку, подумал: «Не спешу ли я поднимать шум с этим письмом? Дело-то щекотливое. Да и автор ни фактов не привел, ни подписи своей не поставил».

В горком Ракитин и Кирюхин приехали почти одновременно. Борис Иванович едва успел снять шляпу и выпить полстакана воды, как в дверях послышался знакомый басок:

— Разрешите?

Кирюхин, как всегда, начал было о жаре, самочувствии, о том, о сем. Но Ракитин перебил его:

— Слушайте, Сергей Сергеевич. Во-первых, что получается с Алтуниным? Человек выступил на собрании за новые отношения, за то, чтобы совесть, честь, правда во всем верх брали. И очень правильно, по-моему, выступил. А вы его с плеча обухом. Подлец, и баста. Где же логика?

— Минутку, минутку, — заволновался Кирюхин. — Вы тут, Борис Иванович, похоже, не все знаете.

— Не спорю, может, и не все, — сказал Ракитин. — Но что касается собрания, извините. Протоколом не ограничился.

Упоминание о протоколе сразу охладило Кирюхина.

— Видите ли, Борис Иванович. Вы, конечно, имеете в виду только собрание. Но дело-то не в одном собрании.

— А приказ? О чем приказ?

— Ну, здесь возможно формулировка не совсем…

— Ага, не совсем!.. Так почему же?

— Подумать надо, Борис Иванович.

— Значит, раньше не думали?

— Да зачем же такие выводы!

— Затем, что вы коммунист. Партийный билет носите. Ясно?.. А теперь еще вот что… — Ракитин сунул руку в карман, потрогал письмо, но не вынул его.