Только когда стонала мое имя, закатывая глаза.

Черт, секс у камина, кажется, был целую вечность назад, и, я уверен, это никогда больше не повторится. Она сейчас презирает меня.

— Как ты? — тихо спрашиваю я, когда она устраивается в седле.

— Нормально, — отвечает она резко, натягивая поводья.

— Обри, — начинаю я, но обрываю фразу, не зная, как преодолеть эту пропасть боли и предательства между нами, как вернуть прошлое. — Насчет Хэнка…

— Просто доберемся до хижины Бенсона, — прерывает она.

В ее тоне нет места спорам. Я киваю, принимая отказ, и запрыгиваю на Джеопарди. Что бы ни случилось с Хэнком, что бы ни объясняло кровавый след, который мы нашли, нам придется разобраться с этим позже. Сейчас наша задача — добраться до хижины Бенсона до наступления темноты.

Мы трогаемся в путь под таким голубым небом, что мне хочется надеть солнечные очки. Заснеженный пейзаж простирается до самого горизонта, словно чистый лист бумаги. Лошади осторожно ступают по свежему снегу, из их ноздрей в морозном воздухе поднимается пар.

Я иду первым, за мной Элай, потом Обри, Коул, Хэнк и Рэд, замыкающие колонну с мулом. Сзади доносятся обрывки разговоров — Коул спрашивает Хэнка о его ночи в уличном туалете, Рэд ворчит об изменении планов, Элай время от времени выдает комментарии о местности или какие-нибудь исторические факты, от которой Рэд только фыркает.

Обри молчит, и, когда я оглядываюсь, вижу, что она сосредоточена на дороге. Груз вчерашних откровений висит между нами, невысказанный, но тяжелый, как снег на сосновых ветвях над головой.

Тропа к хижине Бенсона идет по долине, пролегающей между вершинами, постепенно поднимаясь к пику. В обычных обстоятельствах это была бы легкая прогулка на день. Но ничто в этих обстоятельствах не является легким — снежные сугробы выше, чем должны быть в это время года.

По мере того, как мы поднимаемся, солнце, палящее на снег, создает ослепительный блеск, от которого приходится щуриться. Я постоянно проверяю окрестности. Каждую тень между деревьями, каждый скалистый выступ, все места, где может кто-то прятаться и смотреть на нас.

Или следовать за нами.

Позади меня Хэнк смеется над чем-то, что сказал Коул, звук отчетливо разносится в чистом горном воздухе. Это тот же самый смех, что был у него всегда, тот же голос, те же манеры. И все же меня не покидает ощущение, что прошлой ночью что-то произошло. Что-то, что оставило кровавый след на снегу, что-то, что объясняет, почему мы не могли его найти, несмотря на поиски повсюду.

Молю бога, чтобы я ошибался.

20

—

ОБРИ

Небо здесь, в горах, словно драгоценный камень — сапфировое, без единого намека на облачко. Разряженный воздух не задерживает ни загрязнения, ни влагу. Солнце в зените, отражается от снега так ослепительно, что приходится доставать солнцезащитные очки. Голова гудит, но это, наверное, еще и от вчерашних откровений Дженсена о Лейни.

Мы продолжаем путь в тишине. Недавние разговоры и шутки сменились редкими, натянутыми репликами. Мой конь, Дюк, идет уверенно, следуя за Джеопарди. Я уже привыкла к ритму езды, мои мышцы работают в унисон с движениями животного. Впрочем, уверена, что завтра я почувствую каждую мышцу. Кто бы мог подумать, что это такая нагрузка.

Дженсен периодически оборачивается, проверяя нас. Его взгляд задерживается на мне. Я вижу беспокойство в том, как он сбавляет скорость, чтобы убедиться, что я не отстаю. Я игнорирую его, сосредотачиваясь на тропе. Пусть переживает. Пусть ощутит на себе тяжесть обмана, того, что он скрывал от меня.

Мои мысли снова и снова возвращаются ко вчерашнему вечеру, к словам Дженсена о Лейни, об Адаме, о семье МакАлистеров и Джозефине. О том, что моя семья связана кровными узами с участниками трагедии группы Доннера. О том, что моя сестра целенаправленно приехала сюда, чтобы найти ответы о прошлом нашей семьи, о необъяснимом голоде, который она испытывала всю жизнь, о котором я даже не подозревала.

О снах, которые преследовали нас обеих — кровь и снег — но я так и не призналась ей в своих.

Я всегда считала, что Лейни пыталась справиться с потерей родителей. Я думала, что смерть матери толкнула ее к странной одержимости, а смерть отца — к наркотикам. Я никогда не предполагала, что дело в чем-то большем. Никогда не думала, что она пыталась бороться с проклятием, тянущимся из поколения в поколение.

Гнев накатывает волнами, когда мы поднимаемся все выше в горы. Злость на Дженсена за то, что так долго хранил правду. Злость на Лейни за то, что она молчала о своих подозрениях, о связи нашей семьи с этим местом. Злость на себя за то, что не замечала очевидного, не смогла защитить ее от Адама, от того, что с ней здесь случилось.