— Вообще?!

Геновайте показалось, что у него заблестели глаза. Он осторожно, пальцем отвел слезу. Сбивчиво заговорил:

— Что-то надо решать! Тридцать пять лет. И нет угла. Пойти домой не могу. Если скандал — тогда уж обязательно посадят... — Желнерович намекал на какие-то шаги по переустройству личной жизни. Потом снова вернулся к обстоятельствам поездки к сестре. — От всех прячусь... А паспортистка на весь автобус: «Почему не выписываешься? Все равно выпишем!» Все смотрят! Пришлось выйти на Латвю, пересесть в другой автобус...

— Вы видели паспортистку в тот день? — спросила Шивене.

— Когда ехал за правами... Как меня могут выписать? Там прописаны моя мать, ребенок!

— Как зовут паспортистку? Знаете?

— Ромуальда.

Пока следователь заполняла протокол, Репин поднялся и вышел из кабинета. Вернулся он минут через десять. По спокойному, чуть одутловатому лицу было трудно понять: удалось ему найти паспортистку, подтвердила она показания Желнеровича? Он подсел к столу, вынул ручку, написал на листке бумаги: «Ромуальда Пожелене, паспортистка. Действительно видела Желнеровича в автобусе на Латвю без пяти три. В Виршулишкес мог попасть только после трех...» Дописывать не пришлось. Шивене поставила карандашом резолюцию: «Алиби. Пусть едет в Виевис».

Желнерович вышел. Репин снова поднялся. Грузный, в кожаном пальто, которое он так и не снял, майор зашагал по кабинету. Подошел к окну, тяжело повернул назад, остановился перед столом. В кармане пальто инспектора что-то металлически щелкнуло. «Наручники есть... — подумала следователь. — Только преступник пока не пойман».

— А может, действительно сумасшедший? — сказал вдруг Репин. — Сбежал из-под надзора? — он достал вчетверо сложенную бумагу. — Тут случай описан. — И начал читать вслух: — «В деревне Т. в своем доме были убиты...» Вот! «Характер преступления позволял выдвинуть версию о том, что оно совершено душевнобольным человеком... — Он взглянул на Шивене. — Следователь изъял с места происшествия волос преступника, направил на судебно-биологическую экспертизу. При исследовании в ядрах клеток... — низкий голос инспектора звучал почти торжественно. — Был найден двойной половой У-хроматин, что свидетельствовало об аномальном развитии». Вы слушаете?

— Да.

— «Было высказано предположение, что преступник — человек большого роста, обязательно выше своих родителей, с астеническим телосложением, не имеющий детей, по характеру агрессивен, с пониженным интеллектом... Подобная аномалия встречается у двух-трех человек на десять тысяч. С учетом указанной вероятной характеристики личности преступник был быстро задержан...»

— Интересно, — согласилась Шивене.

— И что же?

— Это не наш случай...

Ее прервал телефон.

— К вам гражданин Паламарчук, отец мальчика... — девушка-сержант, дежурившая у входа, не была посвящена в семейные тонкости потерпевших.

— Спасибо. Пусть пройдет.

— Не спится. Вижу, свет у вас... — Паламарчук поднял лежавшую перед ним на столе скрепку, подержал. — К Ольге пока не пускают. Положение серьезное.

Он поправил волосы, свисавшие по обе стороны крутого оголенного свода головы. Шивене заметила, как дрожит держащая скрепку рука. Паламарчук выглядел иначе, чем в ту ночь, но так и не смог прийти в себя.

— Я и сам не отошел. Помню только, как стою посреди прихожей, в руке кусок ручки от утюга — видимо, подобрал машинально... И не могу сдвинуться с места!

— Есть какие-нибудь новости?

— Не знаю, известно ли вам? В ночь перед несчастьем кто-то позвонил в дверь на восьмом этаже. Сосед поднялся, посмотрел в глазок. Никого! — Паламарчук вздохнул. — Сосед все-таки открыл. Слышит внизу шаги... Вроде к нашей двери.

Шивене покачала головой:

— Нет, неизвестно.

— Еще. В конце года я потерял ключи от двери. Чужие люди принесли. Часа через три!

— Давайте все же вернемся к тем, кто бывал у вас.

— Но это же все наши знакомые или родственники! Ольги и мои!

— У вас была большая семья?

— Семеро детей. Пятеро братьев, две сестры.

— Большая разница в возрасте?

— Между старшим и младшим разрыв примерно лет шестнадцать. Даже семнадцать... Сейчас все работают, у всех свои дети.

— Встречаетесь?

— Редко. Может, из-за разницы в возрасте... — он опять провел рукой по волосам. — Я не люблю ходить по гостям. Да и они тоже. Видно, так нас воспитали.

— А все-таки?

— Иногда годами не видимся, иногда в год раз... — он подумал. — Хотя живем и не особенно далеко. Виршулишкес, Жверинас, Науйининкай. Только один брат в Минске.

— Звоните друг другу?

— К чему? Встретишься иной раз в магазине или на улице, поговоришь. Вот и все.

— Родители живы?

— Только мать.

— Помогаете?

— Она живет с младшей сестрой и ее мужем. В семье. Если б одна, может, и помогали б. Шестьдесят два года... Еще крепкая!

— Вы могли бы дать их адреса?