«У мужчин в милиции все-таки ужасные шляпы... — как о постороннем, мимоходом подумала Шивене. — А вот женщины-следователи у них следят за модой...»

Соседка вздохнула:

— «Выйдите, — сказал, — посмотрите, что натворили, негодяи!»

— «Негодяи!» — Буславичус отметил последнее слово.

— Я выскочила. Дверь в квартиру Паламарчуков была открыта. Глянула!..

— Кто вызвал милицию? Он?

— Я, — она осторожно выпустила струйку дыма в сторону. — Главное, мать Геннадия буквально дрожала над ним! Будто предчувствовала! При первой возможности бежала домой. С работы звонила, узнавала...

— Где она сейчас? — спросила Шивене.

— В соседнем подъезде, если не увезла «Скорая». Ей сказали, что Геннадий только ранен.

— Паламарчук просил не говорить?

— Умолял! — соседка взглянула Геновайте в глаза. — У матерей, говорят, сердце — вещун... — она намекала на то, чего не решалась произнести.

— Когда вы входили к Паламарчуку, вам ничего не бросилось в глаза? На полу, у двери... — спросила Шивене.

— Кусочек смолы или стекла... Не знаю. Между прочим, когда Паламарчук звонил ко мне, его видел полковник-отставник с шестого этажа. Может, он что-нибудь знает...

— Он здесь?

— Уехал к детям. На Антакальнё. Перед вашим приездом. Разволновался... Наверное, там заночует.

— Вы — старший следователь Шивене?

Мужчина лет шестидесяти стоял рядом с девушкой-сержантом, дежурившей у входа в прокуратуру. Шивене увидела его сразу, войдя в подъезд. Она возвращалась с места происшествия, усталая — всю ночь не сомкнула глаз.

— Я — Шивене.

От входа в коридор шла дорожка мокрых следов: на улице снова начало таять. Отпечатки подошв тянулись к следственным кабинетам.

— Я к вам... — мужчина пошел рядом. — Хочу поделиться соображениями по поводу вчерашнего убийства в Виршулишкес. Можно?

Геновайте мельком оглядела его. Седые волосы, седые аккуратно подстриженные усики. Худое лицо. Форменная синяя фуражка с крабом, похожая на морскую. Длинный не по моде плащ.

— Прошу.

— Рабенау Анатолий Титович, — в кабинете он представился. — Между прочим однажды имел честь видеть вас. Вы выступали перед общественностью... Но сейчас о другом. Я живу с Паламарчуком в одном доме.

— Знакомы с ним?

— И да, и нет. Не помню, как вышло... То ли он первый не поздоровался, то ли я случайно не сразу его заметил... Только получился парадокс. Не здороваемся, но разговариваем. Оба — члены правления кооператива. За последнее время имел возможность к нему присмотреться... — Рабенау осторожно, ладонью, погладил виски.

— Еще немного о себе, пожалуйста, — попросила Геновайте. — Вы пенсионер?

— Да.

— Живете с семьей?

— Один. Говорят, сейчас модны поздние разводы. Не знаю. По-моему, это чушь.

— Возможно.

— На разводы не может быть моды. И вообще на чувства — на любовь, на ревность. Другое дело, вещи, украшения... — он подтянул полы плаща. — В свое время Паламарчук устроил под окнами цветник. Посадил кусты, деревья. Вначале все были ему благодарны. Ухаживал, поливал. Потом начал огораживать. В один прекрасный день все обнес проволокой. Да какой! Осталось ток пустить! Как-то один мальчик залез в цветник за мячом. Вы бы слышали! Сколько угроз в защиту зеленого друга! Мать мальчика рассказывала — ночью бедняга даже обмочился от страха!

— Мне он показался скорее угрюмым, — заметила Шивене.

— Это есть. Он и на пасынка влиял. С Геннадием я часто разговаривал. В свое время пришлось работать с молодежью, заниматься самодеятельностью. Я заметил, Геннадия все интересовало. Особенно сцена. Но заняться ею он не мог.

— Почему?

— Паламарчук и слышать не хотел: «Пустяки!» Если Геннадий читал стихи или приключения, опять: «Займись делом!» Мальчик, по-моему, его раздражал... — Рабенау помолчал. — Отчим старался навязать ему свое. И делал это без такта и педагогического чутья. Я сам слышал. Паламарчук — пасынку: «Иди на турник!» Геннадий: «Сейчас не хочу». — «Иди, я сказал!» — «Пусть хоть люди пройдут...» — «Я кому говорю?!» Несколько раз Геннадий, по-моему, убегал...

Шивене неясен был приход Рабенау, пока тот не сказал:

— Я, знаете, всю жизнь мечтал о сыне. Но не довелось испытать чувство отцовства... — И, помолчав, продолжал: — Больше всего Паламарчук заботился о том, чтобы все было тихо. Бывает, идут вдвоем. Впереди Геннадий, позади отчим. У Паламарчука в руке хворостина. Все молча. Попробуй догадайся. Что у них было? А может, только предстоит.

— Геннадий не жаловался?

— Нет. Теперь о том, что меня привело.

— Я слушаю.

— Прошлым летом Геннадию купили велосипед. Отличная дорожная модель. Ездил он аккуратно. Чуть что — вынет из багажника тряпочку, протрет спицу или руль. Вообще мальчишка был аккуратный... На зиму, я видел, велосипед снесли вниз, в сарай. Вы сарай Паламарчука видели, в подвале. Велосипеда там нет?