Их было мало.

Те, кто бежал с ними, были уже не народом, а горсткой теней. Несколько женщин. Трое подростков. Один безногий старик. Плачущая девочка с перевязанной головой. Тишина между ними была гуще, чем ветер.

Доктор Кордова погиб ещё в храме. Когда рухнула восточная галерея, он бросился вытаскивать из-под обломков последнюю девочку. Его накрыло вместе с ней. Только обломок его очков нашли позже в руинах у алтаря.

Исаак погиб позже. Когда грузовик уже тронулся, он остался прикрывать отступление. На мосту. С мачете в руках. Его застрелили. Потом — затоптали.

Самуэль погиб у ворот. Когда пулемётная очередь прошила кузов грузовика, он кинулся закрыть детей собой. Упал навзничь, не крикнув ни разу. Лежал так, будто молился, даже после смерти.

Отец Гатти знал это. Знал — потому что он запоминал лица, а теперь — видел пустоту на их месте. Их больше не было. Только он. И те, кто ещё дышал. Он хотел бы рыдать. Кричать, но вместо этого смотрел в ночь — и держал в себе всё, чтобы не разорваться.

Тогда он заметил её.

Девочка сидела напротив. Лет шести или семи. Грязные волосы. Глаза — пустые, но не сломленные. Она держала что-то в руках — что-то тёмное, сжатое, как последний уголок живого мира.

Цветок. Кроваво-красный. С золотистыми прожилками на краях. Кила Мой.

Гатти застыл. Цветок был грязным. Пыльным. Немного надломленным. Но всё ещё стоял на тонком стебле, упрямо и гордо. Он протянул руку.

— Где ты взяла его? — спросил он.

Девочка ничего не сказала. Только сильнее прижала цветок к груди. И Гатти понял: она принесла его с собой из ада. Через смерть, бегство, пепел. Он закрыл глаза. И воспоминание всплыло, будто написанное на внутренней стороне век.

Кила Мой. Цветок Солнца.

Давным-давно, задолго до первых француженок в широкополых шляпах, задолго до школ, флагов и проповедей, на этих землях рассказывали историю.

Когда первый человек умер от предательства — не войны, не голода, — земля почернела. Солнце отвернулось. И оставшиеся люди рыдали семь дней и ночей. Их слёзы упали на выжженную землю, и на восьмой день на вершине самой высокой горы вырос один-единственный цветок.

Он был красный, как кровь. Он был золотой, как солнце. Он был напоминанием: "жертва нужна, чтобы свет вернулся".

Цветок не срывали. Его берегли. Только в самые значимые дни — на похороны, на брак, на рождение, на войну. Только тогда шли за Кила Мой.

Французы увидели цветок. Спросили: «Что это?» Им ответили: «Кила Мой. Цветок Солнца.» И они сделали его своим флагом. В честь него назвали страну.

Но на их флаге цветок был другим. Без боли. Без слёз. Только красивым. Копия, имитация - символ без крови.

Они построили школы, где детям запрещали говорить на своём языке. Где про Кила Мой не рассказывали. Где его цветок на флаге значил не память — а порядок.

И всё же в тайне, ночью, женщины продолжали рассказывать детям сказку. Про первую смерть. Про первую слезу. Про цветок, который никогда не умирает.

Гатти открыл глаза. Грузовик всё трясся. Кузов скрипел. Где-то впереди выл ветер. Пахло гарью и железом. Он посмотрел на девочку, на её тонкие руки, на её Кила Мой.

Это был не флаг. Не гимн. Не приказ. Это была вера, выжившая в детских пальцах.

И в эту минуту Гатти понял: он потерял друзей, потерял храм, потерял город. Но он не потерял смысл. Пока этот цветок был жив — пока хоть кто-то помнил — всё ещё было за что держаться. Гатти прикрыл глаза рукой, чтобы спрятать слёзы и впервые за много дней позволил себе шепнуть — не Богу, себе: "Свет ещё здесь. Пока мы едем. Пока ты держишь его. Свет — ещё здесь."

И грузовик, гремя и скрипя, нёс их дальше — в ночь без дорог.

С цветком.

С надеждой.

С памятью.

ГЛАВА 4

Мон-Дьё всегда был городом на холме. Но теперь этот холм напоминал скорее погребальный курган, чем трон.

С утра всё было как всегда: жара расползалась по асфальту, на базарах спорили о ценах на манго, прохожие старались не смотреть вверх на колонны правительственных машин, скользивших по широким проспектам. Столицу держала привычка — молчать, отводить глаза, поклоняться тем, кто сжимал кулак. Но в тот день привычка начала трещать. Сначала исчезли патрули в северных кварталах. Потом перестали работать рации жандармов. На южной заставе — перестрелка: короткая, без пощады. Солдаты, носившие клятву верности Мбуту, переходили на сторону генерала один за другим. Кто не переходил — исчезал. К полудню Мон-Дьё уже был другим городом.

На стенах рисовали новые лозунги:

"Порядок — это кровь."

"Н'Диайе — спасение Солнца."

На крышах зданий вместо старых флагов с увядшими цветами появлялись новые — грубо нарисованные, но сияющие красным. Цветок Солнца переродился — теперь он был не символом мира, а клеймом власти

Президент Мбуту был в своём дворце — большом здании французского колониального стиля, с белыми стенами, обсаженным акациями внутренним двором.

Он пил утренний кофе и читал донесения. Его секретарь — худой, нервный — шептал ему о проблемах на окраинах. Мбуту отмахивался. Его лицо, толстое, вспухшее от лет роскоши, не выражало тревоги.