Это был не зов. Это был вызов. Это было приглашение в ад, но уже по правилам тех, кто проиграл и решил проиграть красиво. Дюпон приказал отвести основные силы от здания дворца — не заходить, не стрелять, не демонстрировать силу. Только стоять. Смотреть. Ждать.

Орлов, хрипло выругавшись, спросил:

— И мы оставим их?

— Нет, — ответил Дюпон. — Мы дадим им выбрать.

— Они не выберут.

— Тогда мы будем свидетелями.

Так закончился день, который мог бы стать финалом, но не стал. Потому что настоящие финалы — не в штурмах, а в отказе от них.

Дома стояли с выбитыми окнами, улицы были усыпаны обломками, в воздухе пахло гарью и лекарствами. Город был не разрушен — он был обезвожен. Усталый, пустой, полурастворённый в собственном страхе. Но в этом разорванном пейзаже появились первые признаки жизни.

Гуманитарный штаб развернули в здании бывшей библиотечной школы, напротив обвалившегося рынка. Её окна были заколочены, стены расписаны лозунгами обеих сторон, но здание всё ещё держалось. Серафина вошла в него как человек, знающий, чем пахнет начало надежды.

— Мы открываемся, — сказала она коротко, обращаясь к уцелевшим волонтёрам. Её голос был хриплым от пыли, но ясным. — Сначала раненые. Потом — дети. Потом — все остальные.

— У нас нет регистрации, — ответил молодой санитар. — Нет списков. Нет норм.

— У нас есть вода. У нас есть бинты. У нас есть руки. Этого достаточно.

Она говорила просто, не отдавал приказы - возвращала порядок.

Гатти появился через полчаса. Он был усталый, седой, в пропитанной потом сутане. Но в его глазах горел тот самый огонь, который отличает живого священника от говорящей тени.

— Я говорил с ними, — сказал он Серафине. — Они боятся, но хотят верить. Они устали бояться больше, чем устали от войны.

— Тогда нам есть с чем работать, — кивнула она.

— Им нужна правда.

Первые пришли женщины. Одна — с ребёнком, у которого не было глаза. Другая — с тремя дочерями и вырезанной на шее буквой "П" — меткой "предательницы", выжженной солдатами Н’Диайе.

Гатти раздавал воду. Он не читал проповедей. Просто сидел у входа, помогая считать. Иногда молился про себя. Иногда — вслух.

— Один. Два. Три. Двадцать семь. Сорок. Шестьдесят два…

— Это списки? — спросила Серафина.

— Это не мёртвые. Это живые. Я просто считаю, сколько ещё осталось.

К полудню очередь вытянулась на три улицы. Среди ожидавших были солдаты без формы, дети с ножами в карманах, старики с закрытыми глазами, словно боялись, что, если откроют — всё исчезнет.

— Почему они молчат? — спросила одна из помощниц. — Почему никто не кричит?

— Потому что они ещё не уверены, что можно, — ответил Гатти. — Крик — признак жизни. А пока у них — только тишина.

Серафина бинтовала руку подростку. Тот молчал, сжимая зубы.

— Кто это сделал? — спросила она.

— Своих не сдаю, — отрезал он.

— А чужих?

Он молчал.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда просто не умирай. Ни за них. Ни за нас.

Он посмотрел на неё впервые. Там, в этом взгляде, было что-то, что нельзя перевести на язык. Не благодарность. Не обида. Сдержанная потребность в смысле.

Вечером, когда город уже начал гудеть — не от выстрелов, а от шагов, от голосов, от движений — Гатти вышел на лестницу школы, где сидели двое шахтёров. Он взял мегафон, включил его и сказал:

— Говорит отец Гатти. Это не конец. Это — момент. Вы ещё живы. И значит, у нас есть выбор.

Он не говорил много. Только это. Люди начали подходить. Не за медициной. За подтверждением, что всё это — не сон.

Серафина на ночь закрыла двери. Перевязала последние раны. Протёрла инструменты.

— Завтра будет больше, — сказал Гатти.

— Мы справимся?

— Мы обязаны.

Она не спорила. Потому что знала: когда рядом есть тот, кто говорит вместо Бога, и тот, кто лечит молча — это и есть шанс.

Город начал меняться, не политически — физически. Стены начали очищать. Кто-то оттирал лозунги. Кто-то — рисовал поверх. Появились новые знаки: былой цветок Солнца, линии ладоней, старые племенные символы. Люди хотели показать, что здесь теперь не зона страха. Здесь — живут. Гуманитарный центр стал сердцем этой зоны. Сюда приносили еду, найденную в подвалах. Сюда приводили стариков. Сюда привели даже солдата Н’Диайе, выброшенного своими, с простреленной ногой. Он не просил помощи. Но когда Серафина начала бинтовать, он сказал: