Граната не долетела. Люк успел пнуть её в обратку. Она взорвалась в коридоре, и изнутри посыпались куски мрамора, гвозди, куски щита. В холле был хаос, но управляемый. С каждой минутой они двигались глубже. И всё ближе — дыхание самого дворца. Его сердце. Точка, откуда шли команды, откуда начинались приказы. Там был он. Там всё заканчивалось.

— Зажим слева! — крикнул один из бойцов.

— Подача газа!

— Крыша чиста!

— Минное поле в галерее!

Дюпон не отвечал. Он шёл вперёд. Потому что знал: это не бой. Это расчёт. Это — финал, в котором нельзя позволить себе дрогнуть. Наконец они добрались до центрального сектора. Большие двери. Символы. Портреты в золоте. Рядом — огневая точка. Трое. Один уже ранен. Двое стреляют в упор. Люк бросает дым. Отвлекает. Один — вниз. Второй — падает. Третий — сдаётся. Не кричит. Просто — поднимает руки.

— Он там, — говорит он. — Внутри. Вас ждёт.

— Значит, дождался, — отвечает Люк.

Он касается двери. Рука дрожит. Пот не потому, что страх. Потому что слишком долго ждали.

— Открываем, — произносит он.

Дверь не распахнулась — она застонала, как кость, сломанная под весом. За ней не было света. Только тишина, жирная, липкая, слишком глубокая для обычной пустоты. Люк шагнул первым. Он не поднял оружие. Он просто вошёл — не как штурмующий, а как судья.

Комната, куда они попали, была центральным залом дворца — бывшей приёмной. Когда-то здесь проходили официальные встречи, конференции — теперь это была крепость в крепости.

Все стены были перестроены под ближайший бой: перегородки из металла, брустверы из мебели, пулы с песком. Вдоль карниза — пятна от гранат, по полу — следы ног, крови и скотча. В углу — штатив с камерой. Выключенный. Но недавний. На столе — связка проводов, недоеденный паёк и — шлем.

В зале находились восемь человек. Не солдаты. Не чиновники. Бойцы. Это были “Головорезы”. Те, кто остались. Те, кто знал: другого боя уже не будет.

Они были разного происхождения: двое — славяне, судя по лицам — сербы или боснийцы. Один — британец. Один — мулат, наверняка бывший легионер. У остальных — не было лиц. Только позиции.

— Вы Дюпон, — сказал один. — Знали, что вы придёте.

— Вам сказали ждать? — уточнил Люк, не поднимая винтовки.

— Нам сказали: “Последние — умирают в комнате”. Так мы здесь.

— Это за деньги?

— Это за то, что другого мира у нас не осталось.

Он шагнул вперёд. Снайпер в углу прицелился — Люк не шелохнулся. Тогда другой наёмник опустил его руку.

— Он не стреляет. Не первый. Сначала он смотрит.

Молчание. Полное. Как перед обрушением.

— Что будет? — спросил кто-то.

— Всё зависит от вас, — ответил Люк. — Сдаётесь — вы живёте. Дерётесь — умираете. Но быстро.

Первый выстрел прозвучал сзади. Наёмник не выдержал. Ударил по спуску. Пуля — мимо. В ответ — сработал Орлов. Его пуля вошла в висок. Чисто. Без взрыва. Без крика.

Всё остальное произошло за сорок семь секунд. Наёмники прыгнули в укрытия. В ответ — дымовая. Слева — штурмовая пара. Справа — подача через колонну. Под ноги — светошумовая. Наверх — фрагментированная. Когда дым рассеялся, пятеро лежали. Двое тяжело ранены. Один — стоит. Не с оружием. С руками вверх.

— Я не за него, — сказал он. — Я просто выжил дольше других.

— Сиди, — сказал Люк. — Ты увидишь, как это выглядит.

В глубине зала — коридор. Его знали по схемам. Он вёл к командному блоку.

— Здесь он, — произнёс Орлов.

— Готов? — спросил Люк.

— Слишком поздно быть неготовым.

— Тогда идём.

Последняя дверь была тяжёлой. Но незапертой. За ней — не бункер. Кабинет.

На стене — картина: Цветок Солнца. Тот самый, с флагов, но чёрный. Пылающий. От него отходили лучи — не вверх, а вниз, как когти.

Генерал сидел за столом. Без формы. Без медалей и орденов. В рубашке. Рядом — пистолет.

— Опоздали, — сказал он.

— Нет, — ответил Люк. — Мы пришли вовремя.

— Вас много?

— Достаточно, чтобы видеть. Достаточно, чтобы не забыть.

Н’Диайе поднялся.

— Стрелять не будешь?

— Нет.

— Суд?

— Позже.

— Площадь?

— Если ты доживёшь.

Генерал подошёл ближе.

— Я построил крепость. А вы — тень.

— Мы — то, что осталось, когда тени уходят.

— Тогда веди.

Люк кивнул бойцам.

— Всё. Он с нами.

То, что оставалось от верхнего этажа, напоминало не цитадель, не бункер, не символ — а пустую оболочку, заложенную оглушающим молчанием. Но Дюпон знал: дворец не завершался стенами и колоннами. Его настоящее нутро — внизу. Там, где нет света, где хранились планы, золото, оружие, и последнее, что держало режим на плаву — контроль.

Подвалы начинались со служебного коридора, ведущего через кухню, где ещё чувствовался запах засохшей крови, прогорклого масла и химии — микс, характерный для зданий, где неделями жили бойцы, спящие на мешках, держащие оружие даже во сне. Металлические лестницы были завалены — в беспорядке, как после панического отступления. Брошенные каски, упаковки с сухими пайками, скомканные распечатки приказов — всё говорило не о последнем бое, а о поспешной эвакуации сознания, словно разум этих стен бежал первым, бросив плоть.