На проводах товарищи из ЦК партии, БШПД горячо напутствовали нас, желали счастливого полета, успехов в работе.

Первыми по трапу поднялись в самолет радисты, подрывники, офицеры. Ганенко, Абрасимов и я поднимались последними. Захлопнулась дверца самолета, и все устремились к иллюминаторам. Сильнее взревели моторы. Посланы последние приветствия женам. Самолет взмыл в воздух и лег на курс: Москва — Белоруссия — партизанская зона.

Взволнованный проводами, я все еще продолжал смотреть в иллюминатор. Прощай, родная столица! Нелегко с тобой расставаться. Но ожидание боевой, напряженной работы в тылу противника мало-помалу заглушило грусть расставания с родными и знакомыми.

Я погрузился в раздумья. Так неожиданно все получилось! Готовился к поездке на юг Минской области, а лечу в ее северные районы. На юге знаю каждый кустик, каждую тропинку, хорошо изучил людей. А что ждет меня сейчас в новой партизанской зоне?

В пути находились уже более двух часов. В иллюминаторы никто не смотрел — все равно в темени ничего не различишь. Рядом сидели Ганенко и Доморад.

— В тылу бывали? — поинтересовался я у офицера.

— Не приходилось. Впервые лечу.

— Волнуетесь?

— Очень волнуюсь, — откровенно признался капитан.

— Ничего, привыкнется.

Разговор оборвался внезапно. Башенный стрелок-радист, сидевший у зенитных пулеметов и все время наблюдавший за небом, предупредил:

— Фронт!

Все прильнули к иллюминаторам. Небо полосовали лучи двух прожекторов, которые то соединялись в один пучок вверху, то прижимались к земле. Лучей стало уже четыре. Первый разрыв зенитного снаряда, за ним еще и еще… Слышались глухие, едва уловимые хлопки. Снаряды рвались больше всего справа, неподалеку от самолета. Вспышки, на миг озарявшие небо, были самой причудливой формы. Красивое это зрелище с высоты — вспышка зенитного снаряда в темную ночь. Красивое, но неприятное.

Фронт остался позади. Но что это? Далеко внизу четко выделялась зигзагообразная огненная линия, то сплошная, то с небольшими темными перерывами.

— Деревни фашисты жгут, — сурово произнес Иван Петрович, не раз наблюдавший при пересечении линии фронта такие вот трагические картины.

Долетели до места назначения благополучно. Приземлились в полночь. На аэродроме нас встретили командир и комиссар партизанской бригады «Железняк» — И. Ф. Титков и С. М. Манкович.

— С приездом! Рады вас видеть! — Они крепко пожимали нам руки. Состояние было такое, словно мы прилетели не в тыл противника, а в южпый курортный город, где нас встречали давнишние знакомые. В разговоре и намека на войну не было. Мы отвечали на самые обычные вопросы: «Как доехали?», «Не укачало ли?».

В самолет были погружены раненые. Сюда же ввели под охраной изменника Родины С. Ф. Богданова и двух-трех белоэмигрантов. Когда машина поднялась в воздух, мы уехали в штаб бригады «Железняк». Там расположились на отдых.

Проснулись поздно. Из-за перегородки доносился голос командира бригады И. Ф. Титкова. Я прислушался к негромкой беседе и впервые по-настоящему ощутил, что нахожусь далеко от Москвы, в партизанской зоне.

И как-то сразу настроился на деловой лад. Задумался над тем, что нужно сделать в первую очередь, прикинул план своих действий. Требовалось быстрее разобраться с бригадой Гиль-Родионова, привлечь перешедших на сторону партизан бойцов к активной борьбе с гитлеровскими оккупантами. А дальше ждали еще более важные дела. Нужно было познакомиться с командирами и комиссарами бригад и отрядов, действующими в зоне, узнать, как у них идут дела, какие операции они намечают провести, наладить прочные и широкие связи с партийным подпольем Минска, а также с подпольщиками, находящимися во вражеских гарнизонах, расположенных в Борисовском и других районах. Предстояло сделать и многое другое, что входило в обязанности секретаря подпольного обкома партии и командира партизанского соединения зоны. К своим делам на новом месте я, как всегда, приступил с боевым настроением.

До штаба бригады Гиль-Родионова — километров пятнадцать. Мой заместитель по разведке капитан Доморад и сопровождавшие его автоматчики-мотоциклисты давно уже должны оттуда вернуться, но их все нет и нет. Я прислушиваюсь к шуму леса — не донесется ли знакомое урчанье мотоциклов. Однако ни один посторонний звук не нарушает монотонного лесного говора. Волнуется и Иван Петрович Ганенко.

— Не случилось ли что? — высказываю я опасение за товарищей.

— Подождем, — ответил Ганенко, стараясь не выдавать своего волнения.

Домораду было поручено передать Гиль-Родионову, чтобы тот прибыл в штаб бригады «Железняк» на встречу с членами подпольного ЦК КП(б) Белоруссии И. П. Ганенко и Р. Н. Мачульским. Думалось всякое: может быть, вся эта затея с переходом «1-й русской национальной бригады» на сторону партизан — тонко задуманная провокация и наши товарищи погибли?

В полдень 22 августа со стороны леса послышался шум автомашины. Вскоре на дороге показался немецкий грузовик, в кузове которого находилось около десятка человек. Машина въехала в деревню и остановилась. Из кабины вышли капитан Доморад и два незнакомых нам офицера. За ними следовали пять автоматчиков в немецкой форме с красными нашивками на рукавах.

Первым к нам подошел высокий, стройный, сероглазый блондин лет тридцати семи, в черном кожаном пальто, фуражке командира Красной Армии, на которой виднелась новая пятиконечная звездочка, и начищенных до блеска сапогах. Сбоку у него висел в длинной деревянной кобуре маузер, на груди — крупный цейсовский бинокль.

— Гиль-Родионов Владимир Владимирович, командир бригады, — взяв руку под козырек, негромко отрекомендовался и тут же добавил: — Прошу извинить за опоздание. Счел своим долгом подготовить для Центрального Комитета партии необходимые документы.