— Ну и уроки Санни, — барон неопределенно махнул бледными пальцами. — Невидимый куннилингус, насколько я понимаю…

— Кунни-че? — хмыкнула Вигга.

— Это значит… — начала Батист.

— Мы знаем, что значит, — прервал брат Диас.

— И наконец, — барон кивнул на Батист, — всему остальному. — Та отвесила образцовый реверанс, странно смотревшийся поверх сапог.

— Учтите, — продолжал барон, — что самые бесталанные, невезучие и неприятные личности в истории становились сносными монархами после коронации. Вы не хуже среднего материала.

— Огромное спасибо за поддержку... — сказала Алекс.

— Разумеется. — барон улыбнулся, сверкнув безупречными зубами (если не клыками). — Слава богу, что я есть.

— Но меня еще не короновали. — Алекс снова глянула на Колонну, и нервы екнули. — У меня остался живой кузен…

— Аркадий, — прорычал Якоб.

— Старший, — добавил Бальтазар.

— И, по слухам, самый могущественный, — вставил Батист.

— Братья враждовали за трон, — брат Диас беспокойно поскреб бороду. — Убийство остальных сделало его опаснее.

— Отлично, — пробормотала Алекс. — Просто, блять, отлично. — Она ждала, что его галеры выскочат из каждой бухты, наемники обстреляют их из луков, а крылатые ящеры нападут с облаков. Но раз этого не случилось, значит, готовится что-то ужаснее. Она прижала ладони к бурлящему животу. — Так хорошо, что сейчас блевану.

Как и все на свете, вблизи оказалось хуже.

Корабли толпились в гавани, теснясь у причалов, как голодные поросята у соска. Суда севера со звериными головами на носу, стройные и свирепые, казались карликами рядом с трехпалубными галерами из Африки, чьи паруса сияли золотой вышивкой Пяти Уроков. Моряки перекрикивались на непонятных языках, мешая приветствия с угрозами, а жесты их не оставляли сомнений в намерениях.

Колонна Трои возвышалась над всем, бросая часть гавани в исполинскую тень и затмевая зубчатые предгорья. Ее стены местами напоминали природные утесы из цельных каменных плит, местами — циклопическую кладку: контрфорсы величиной с колокольни, арки, под которыми ютились улицы. Все это было покрыто дождевыми потеками, пятнами папоротников и лиан, а в вышине гнездились стаи пестрых птиц.

В скалах виднелись вырубленные жилища — лестницы, двери, дымящиеся трубы. На шатких лесах болтались мостки, веревки и цепи, по которым в ведрах поднимали завтраки. Повсюду журчала вода: каналы на боках Колонны превращались в пенящиеся шлюзы и водопады, чьи брызги затемняли крыши нижних улиц и раскидывали радуги над городом. Внутри каналов вращались громадные колеса, чудовищные шестерни, словно вся Колонна была гигантским механизмом.

Паруса убрали, корабль причалил, и Алекс разглядела людей. Толпы. На крышах, причалах, доках и тысячи лиц, казалось, уставились прямо на нее. — Они ждут… — прошептала она, — меня?

— Точно не меня, — буркнул Якоб.

— О боже. — Целый город. Целая империя. Алекс грызла потрескавшуюся нижнюю губу, больше похожую на пережаренную сосиску, чем на уста императрицы. — Не поздно вернуться в Святой Город?

— Я о том же думаю, — пробурчала Волчица Вигга, прячась за грот-мачтой, пока корабль скребел бортом о камень, а матросы прыгали на берег.

— Боже милостивый, у нас стеснительная оборотень. — Барон Рикард вздохнул, и холодок пробежал по шее Алекса. — Помните, ваше высочество: для вас нет незнакомцев — только старые друзья, чьей встрече вы безмерно рады.

— О боже. — На берегу, под палящим солнцем, ждал прием: сверкающая стража, лошади в блестящей сбруе, и во главе — женщина, величественная, как настоящая императрица. А не жалкая самозванка.

— При каждом представлении в ваших глазах должен вспыхивать фейерверк щедрости. Я хочу видеть социальный салют. И выпрямитесь, ради всего святого Вы пришли править, а не искать потерянную сережку.

— Простите, — пробормотала Алекс, напрягая вечно сутулящиеся плечи.

— И никогда не извиняйтесь.

— Простите... Блять!

— И никогда не говорите «блять».

Сходни легли на камни. Воцарилась мертвая тишина.

Идем. Точно как учил барон. Словно между ключицами у нее драгоценность, которую все жаждут увидеть. Она поплыла по сходням. Паря над причалом. Безжалостное солнце и еще более безжалостные взгляды сотен глаз, а также невыносимый зуд в пояснице, который в этом платье не почесать... Все это она обожала.

Улыбаемся. Счастье, добродушие, и она совсем не боится обделаться перед будущими подданными. Улыбаемся. Все идет по плану, и она точно не обделается. Улыбаемся. Теплота, благожелательность, и кишечник под контролем. Но даже если обделается — никто не усомнится, что это было счастливейшее событие ее жизни.

Алекс поклялась бы, что эта женщина растет с каждым ее шагом. Почти как Якоб, но с куда лучшей кожей. Императорской кожей. Лучшая чертова кожа на свете. Рядом с ней Алекс чувствовала себя нищенкой — даже не куском дерьма, а пятнышком. Боже, у нее нос потеет? Пятнышко дерьма с лицом гнилого яблока, втиснутое в золотую «оболочку» из плаща покойника.