С полками бесов.

Он поднимается на ноги. Все остальные стоят на коленях; но на сцене так темно, что видны только их смутные силуэты.

Проклинаю вас,

Рок, Время и Судьба! Пускай я плачу,

Но крепко уповаю: час придет

И вас низвергнет в пустоту и бездну!

Вспыхивает молния, и следом за ней раскаты грома.

Крестьянка Поставьте на колени дурака —

Он навлечёт на нас огонь небесный!

Айлиль Схлестнулись в небе ангелы и бесы,

Гремят, стучат мечи по медным шлемам.

Молния и гром.

Вот пущенное из пращи копье

Пронзило глаз Балора, и бегут

Вопя от страха, темные полки.

Как встарь бежали в битве при Мойтуре.

Все погружается в темноту.

Старик Господень гнев на нас превысил меру.

Он уничтожил все, что сотворил.

В темноте забрезжил свет. В этом призрачном свете видно крестьян, стоящих как бы на каменистом склоне горы, и облака зыбкого, изменчивого света, проносящегося над ними и позади. Наполовину на свету, наполовину в тени стоят вооруженные ангелы. Их доспехи стары и посечены, обнаженные мечи потускнели и иззубрены. Они застыли в воздухе в боевом порядке, глядя вниз сурово и воинственно. Крестьяне в страхе простираются на земле.

Айлиль От зрелища ворот полузакрытых,

Где скрылся враг, оборотите взоры

Ко мне, свидетелю высокой битвы,

И, ради Всемогущего, скажите

О той, что здесь лежит.

(Хватает одного из ангелов.) Пока не скажешь,

Не отпущу тебя обратно в вечность.

Ангел Сияет свет. Жемчужные ворота

Распахнуты. Ее объемлет мир.

И Та, что в сердце носит семь скорбей,

Ее целует в губы, накрывая

Волной своих волос. Владыка Света —

Судья намерений, а не поступков,

В отличие от князя Тьмы Кромешной.

Айлиль отпускает ангела и становится на колени.

Уна Скажите там, в обители покоя.

Что я хочу уйти к моей любимой.

Года, как черные быки, бредут

По миру, подгоняемы стрекалом

Всевышнего. Они прошлись жестоко

По мне — и сокрушили жизнь мою.

Из центра сияния исходят звуки отдаленных труб. Видение постепенно меркнет. Лишь коленопреклоненные фигуры крестьян смутно виднеются в темноте.

ПРОЗА

ANIMA HOMINIS

I

Когда я возвращаюсь домой после встреч с людьми, чуждыми мне, или после бесед с женщинами, я вспоминаю сказанное мной с унынием и досадой. Возможно, я все преувеличил из-за желания смутить или озадачить, из неприязни — то есть, по сути, из страха; или истинные мои мысли были потоплены волной неодолимой симпатии. Едва ли я осознавал, что в моих сотрапезниках смешано и белое, и черное, — как же мне было сохранить трезвую голову перед воплощениями добра и зла, этими грубыми аллегориями!

Но когда я запираю свою дверь и зажигаю свечу, я вызываю мраморную Музу и обращаюсь к искусству, в котором ни одна мысль или чувство не придет в голову из противоречия с мыслями и чувствами других, где нет противодействия, а только действие, где все, что приходит извне, должно служить лишь раскрытию тайны моего собственного сердца. И мне представляются ресницы, которые не дрогнут перед направленными на них штыками; в мыслях воцаряется покой и радость, я полон сознания своей правоты. Когда я пытаюсь запечатлеть в стихах найденное, это бывает нелегко; но в тот момент я верю, что это я сам, а не мое анти-Я. Тогда лишь внезапная апатия может меня убедить, что я был сам собою не больше, чем кот, объевшийся в саду валерианы.