– Но, Мишка...
– Пожалуй, только Павел умел говорить с ним как с капризным ребенком, и тот не обижался.
– Почему бы тебе не поискать более простое объяснение? Ты повернулся во сне, задел рукой шнур, и он оказался на подушке у твоего лица.

– Я не ставил ее на столик!

– Только успокойся, хорошо? Конечно, ты не собирался ее ставить. Извини, но я знаю твою рассеянность. Твой мозг был занят очередным рассказом, а руки механически расталкивали вещи по разным углам.
– Он улыбнулся.
– Куда ты поставил рюмку?

– А? Извини...
– Михаил густо покраснел и поднял рюмку с пола.

– Еще глоток?
– Павел снова налил ему.

– Я понимаю, каким чудаком выгляжу в твоих глазах... Но, Павел, клянусь, я не прикасался к ней! Это и невозможно, потому что она нанесла бы удар.

Павел выключил утюг и надел сорочку.

– Что же ты ей такого сделал, что она возненавидела тебя?
– спросил он, повязывая галстук.

– Я изменил ей, - серьезно ответил Михаил.
– Когда-то это была моя любимая лампа. При ее свете я написал свои лучшие рассказы. Когда наступала ночь и квартира погружалась в мрак и тишину, я садился за стол и включал лампу. Тут же были другие мои верные подруги - ручка, бумага, пепельница... Нам так хорошо работалось вместе! А потом на день рождения мне подарили новую лампу. К тому времени у старой ножка потеряла прежнюю упругость и плафон плохо фиксировался. Поэтому я сунул ее на шкаф и стал пользоваться новой. Я сразу же почувствовал, что пишется мне легче. Сюжеты не потеряли своей остроты, но из них исчезло то, что не нравилось мне самому, понимаешь?

– Да-да.

– Но продолжалось это недолго. Вернувшись однажды вечером из редакции, я нашел новую лампу на полу. Правда, в тот день я забыл закрыть окно, а был сильный ветер. На полу, кроме лампы, оказалось все, что находилось на столе, - бумага, ручка, пепельница, даже скатерть... Но ничего серьезно не пострадало. Хрупкая пепельница, и та была в полной сохранности. А вот лампа... Нет, она не просто разбилась. Она была страшно изувечена: шнур вырван с корнем, ножка перекручена, как штопор, а плафон раздроблен на мелкие кусочки. Но тогда у меня еще не возникало подозрений. Я убрал осколки и достал со шкафа старую лампу.

– И она сразу же начала тебя бить?

– Не сразу. Поначалу мы работали с ней как в старые добрые времена. Я писал, а она освещала мой стол, помогала строить сюжеты и диалоги. Но я быстро почувствовал, как что-то разладилось. Я не мог сосредоточиться, воображение буксовало... И тут я понял, что меня всегда раздражал оранжевый цвет ее корпуса. Это раздражение невольно проникало в рассказы. Ненужное, излишнее раздражение. Новая лампа, которая разбилась, была зеленой. Именно зеленый цвет был моим, благодаря ему рассказы становились глубже и прозрачнее. Зеленая лампа могла бы вдохнуть в мое творчество гармонию. Но ее уничтожили. И я понял, кто это сделал и зачем. Ревнивая старая дева с хромой ногой и в драной оранжевой юбке! Не сдержавшись, я ударил ее. Лампа обиженно вскрикнула и тут же погасла. Вот тогда-то она начала мстить...

– Более невероятной истории я не слышал, - признался Павел, поглядывая на друга с сожалением.
– Я знаю, что вы, литераторы, народ "с приветом", поэтому не стану тебя разубеждать. Но вот совет: выкинь свою лампу на помойку. Прямо сегодня. А чтобы тебе не скучать...
– он вышел в соседнюю комнату и вернулся с небольшой настольной лампой, - держи подарок! Она хоть и не новая, но тоже зеленого цвета, а главное - не драчунья.

– Спасибо, Павлик, - улыбнулся Михаил, разглядывая подарок.
– Это замечательная лампа. Я уверен, что она принесет мне удачу.

– Рад слышать. Теперь все?

– Не совсем... Как же выбросить старую?

– К чертям собачьим!

– Но я не могу даже прикоснуться к ней. Говорю же, она бьет уже без тока. Вернее, она заряжается, когда остается одна, и ждет. Она уже рассчитала смертельный заряд. Этот удар будет последним.

– Так не трогай ее. Завтра утром я зайду к тебе и займусь этой ревнивицей сам.

– Павлик, пожалуйста...
– Михаил заглянул другу в глаза.
– Пошли сейчас?

– Извини, сейчас никак не могу. Мы с Наташей идем в театр, собственно...
– он посмотрел на часы, - через пятнадцать минут мне уже выходить, а я до сих пор разгуливаю в трусах. Завтра, Миша!

– Что ж, значит - не судьба...

– Брось эти страхи, взбодрись! Завтра.

– Ладно, я понял. Но, пожалуйста, приходи как можно раньше.

* * *

Слишком рано не получилось, но около десяти Павел звонил в дверь коммуналки, где обитал и творил его друг еще со школьной скамьи, автор бесчисленных мистических и фантастических историй Михаил Ромоданов. Дверь открыла баба Настя - общительная и бойкая старушка.

– Как здоровьице, баба Настя?

– Ты, Павлик? Заходи. Твой, поди, еще дрыхнет. Опять небось строчил всю ночь. Не человек, а сова.

– Так он и сам в этом признается.

Они покалякали о погоде, о ценах: Павел бочком отчалил от нее и, пройдя в конец длинного сумрачного коридора, постучал в обшарпанную дверь.

Молчание.

Впрочем, Мишка никогда не запирался, и Павел уверенно повернул ручку. Уже позднее он вспоминал, что в этот момент его охватили недобрые предчувствия.

Михаил боком лежал на полу, выпростав вперед правую руку.

Кинувшись к другу, Павел осторожно перевернул его на спину и, распахнув на нем рубаху, прижался ухом к груди.