— Водил, водил! — закивала Алла Михайловна. — На симфонический концерт — Чайковского играли. Павлик сидел весь такой — такой статный, красивый. Я на него смотрела и думала — «Какой же молодец у меня вырос»!

— Повезло тебе с внуком, — вздохнула Юлия Георгиевна. — Мои только о себе думают.

— А помните, каким маленьким был? — продолжала Алла Михайловна, словно не слыша подругу. — Когда эта… мать его бросила и ушла. Трех лет не было Паше даже. Отец еще раньше сбежал, как только узнал, что ребенок будет. А я взяла малыша к себе. Что ж ему на улице пропадать? И не жалею ни единой минуты! Он мне стал как родной сын, даже роднее.

— Ты его золотыми руками воспитала, — согласилась Мария Ивановна. — Вежливый, образованный. В училище хорошо учится.

— Да уж, не то что некоторые… — многозначительно произнесла Клавдия Семеновна. — У нас во дворе такие оболтусы бегают — страшно смотреть.

Алла Михайловна встала, подошла к серванту и достала еще одну фотографию.

— А вот смотрите, какую карточку на память сделали. Павлик настоял — пошли в фотоателье на улице Советской. Я сначала отказывалась — «Что я, старая, буду фотографироваться». А он говорит — «Бабуля, это на память. Буду в училище смотреть и вспоминать наши каникулы».

Подружки передавали фотографию из рук в руки, ахали и восхищались.

— И письма пишет исправно? — поинтересовалась Юлия Георгиевна, поправляя очки на переносице.

— Каждую неделю, как часы! — с гордостью отозвалась Алла Михайловна. — Про учёбу рассказывает, про товарищей по училищу.

Так подруги просидели до самого вечера у нее, неспешно обсуждая детей, внуков, цены в гастрономе и последние сводки из «Правды». А когда гости разошлись, Алла Михайловна убрала со стола, вымыла гранёные стаканы и подолгу стояла у окна, вглядываясь в заснеженный двор. Уличные фонари уже зажглись, высвечивая протоптанные тропинки между пятиэтажками.

Следующие же дни потекли в привычном русле. Алла Михайловна отстояла очередь в булочной за «кирпичиком» чёрного хлеба, получила в сберкассе свои семьдесят пять рублей пенсии, слушала «Маяк» и довязывала шерстяные носки для Паши. А по вечерам неизменно садилась перед «Рекордом» — смотрела программу «Время».

Но одним январским утром Алла Михайловна очнулась с нехорошей тяжестью под рёбрами. Попыталась подняться и острая боль полоснула по сердцу. Рука потянулась к валидолу на тумбочке, но так и не дотянулась. Последним в ее голове промелькнуло лицо внука и его слова — «Бабуля, береги себя, я скоро вернусь».

К обеду же Мария Ивановна встревожилась не на шутку. Обычно Алла Михайловна к этому времени уже управлялась с покупками, а потом заглядывала к ней ненадолго, но тут — подозрительная тишина. Она постучала в дверь — никто не откликается и потому сразу бросилась к слесарю дяде Васе.

— Василий Иванович, беда! С Аллой Михайловной что-то стряслось! Она ведь не молодая уже, а в квартире тишина и не видела я ее в окно и ко мне не забегала, как всегда это делала.

Слесарь примчал и быстро вскрыл замок отмычкой. А там… Алла Михайловна покоилась в постели, словно мирно дремала, но на лице застыло умиротворение. На тумбочке же рядом была — фотография внука.

— Царствие небесное… — прошептала Мария Ивановна. — Сердце подвело наверное. Надо в милицию сообщать.

Телефона в доме не водилось — ближайший таксофон стоял у гастронома. И дядя Вася помчался туда, набрал «02», вызвал наряд. А следом — в поликлинику.

К вечеру же вся площадка гудела, как растревоженный улей. Соседи перешёптывались, покачивали головами.

— Душевная была…

— Внука боготворила…

— Как же ему сообщить-то?

— В райвоенкомат схожу, — решила Клавдия Семёновна. — Там адрес училища выясню. Телеграмму дадим, чтобы Пашу на похороны отпустили.

— Сиротинушка, — всхлипнула Юлия Георгиевна. — Как же он теперь один-то?

Снег за окнами не унимался, укутывая город в белые одежды. В квартире Аллы Михайловны погас свет, но фотография внука всё стояла на тумбочке — безмолвный свидетель последних счастливых дней, что они провели вместе.

Февраль 1984 года. Бейрут

Утренний туман над Средиземным морем еще не рассеялся, когда первые залпы разорвали тишину февральского рассвета. Доктор Морис Шехаб, директор Национального музея Бейрута, вздрогнул от знакомого свиста снарядов в районе Зеленой линии — ракеты летели с востока.

— Снова друзы обстреливают христианские кварталы, — пробормотал он, поправляя очки и продолжая каталогизировать финикийские амфоры в подвале музея.

Но сегодня что-то было иначе. Обычно перестрелки затихали к полудню, когда бойцы расходились на обед. Сегодня же грохот лишь усиливался. И в половине второго в музей ворвался запыхавшийся Ахмед Фарес, охранник.

— Доктор Шехаб! Ливанские силы отступают! Джумблат прорвал оборону у площади Мучеников!

Морис побледнел — площадь Мучеников находилась всего в четырехстах метрах от музея. Если Прогрессивная социалистическая партия Валида Джумблата действительно прорвала линию обороны христианской милиции «Ливанские силы», музей окажется в самом центре боевых действий.