— Успешно сходили? — крикнул капитан Зеймис прямо мне в ухо..

— Нет.

— Ну что ж, печально. Но это не имеет значения. Надо немедленно уходить.

— Еще десять минут, Джон. Всего десять минут. Это очень важно.

— Нет, надо уходить немедленно. — Он уже открыл рот, чтобы дать приказ отчаливать. Я схватил его за руку.

— Вы что, боитесь, капитан? — Это был удар ниже пояса, но я был в отчаянии.

— Я начинаю бояться, — ответил он с достоинством. — Все умные люди понимают, когда стоит бояться, а когда — нет, а я думаю, что я не дурак, мистер Толбот. Бывают времена, когда человек эгоистичен, если не боится. У меня шестеро детей, мистер Толбот.

— А у меня трое. — На самом деле у меня не было ни одного (больше не было). Я даже не был женат (больше не был).

Около минуты мы стояли, цепляясь за мачту, а «Матапан» сильно бросало на волнах и раскручивало в этой кромешной тьме под густой тенью, отбрасываемой буровой вышкой. Если не считать свиста ветра и шума дождя, барабанящего по одежде и снастям, то это была долгая минута тишины. Я изменил тактику:

— От этого зависят жизни людей, капитан Займис. Не спрашивайте, откуда мне это известно, могу сказать одно: знаю это наверняка. Неужели вы хотите, чтобы говорили: эти люди погибли только потому, что капитан Займис отказался подождать десять минут?

Опять пауза, показавшаяся мне бесконечной. После которой он сказал:

— Десять минут. Не больше.

Я сбросил ботинки и и верхнюю одежду, убедился, что страховочный линь надежно закреплен вокруг талии чуть выше грузил, надел маску и заковылял на нос, снова почему-то вспомнив Германа Яблонского, спящего сном праведника на своей кровати красного дерева. Я подождал, пока подойдет самая большая волна, и, когда нос «Матапана» зарылся в воду, спрыгнул за борт и ухватился за канат, которым судно было пришвартовано к колонне.

Перебирая руками по канату, я двинулся к колонне, находившейся находящейся не более чем в пяти метрах от меня. Меня так швыряло и бросало, что, не будь я в маске, я бы досыта наглотался морской воды. Ударившись о колонну, я отпустил канат и попытался ухватиться за нее. Зачем я это сделал — не знаю. С таким же успехом я мог бы попробовать обхватить железнодорожную цистерну — колонна имела почти такой же диаметр. Я успел зацепиться за канат до того, как меня унесло волной, и начал пробираться вокруг колонны. Это было непросто. Каждый раз, когда волна приподнимала нос «Матапана», канат натягивался и сильно прижимал мою руку к колонне, но пока мне не оторвало пальцы, меня это не волновало.

Добравшись до места, где волны стали ударять мне в спину, прибивая к колонне, я отпустил канат и, раздвинув руки и ноги, стал спускаться по колонне примерно так же, как спускаются мальчишки с высоких пальм.

Эндрю травил страховочный линь так же искусно, как и раньше. Я спускался все ниже: 3 метра, 6 метров — ничего, 10 метров — ничего, 15 метров — ничего. Начались перебои в сердце, стала кружиться голова. То, что я ищу, если оно на этой колонне, висит на проволоке или цепи, которая обмотана вокруг колонны. Вряд ли ее примотали ниже. Я стал всплывать, карабкаясь по колонне, и остановился где-то в четырех метрах от поверхности воды, прильнув к опоре, вцепившись в колонну, как кот, который забрался на дерево и не может слезть.

Пять минут из десяти, отпущенных капитаном Займисом, прошло. Мое время почти истекло. И все же это должно находиться на нефтяной вышке, только здесь. Рутвен сам сказал об этом, а ему незачем было лгать человеку, у которого не было ни единого шанса на побег: генерал хорошо подстраховался. А если даже усомниться в словах генерала, то человек с тяжелой поскрипывающей походкой, тот, что принес в библиотеку поднос с напитками, окончательно убедил меня в правильности моего предположения.

Но ни на судне, ни под ним ничего не было. Я мог поклясться в этом. Ничего не было и на самой нефтяной платформе — в этом я тоже мог поклясться. Но тогда это должно быть под ней — привязано к проволоке или цепи, а они в свою очередь прикреплены под водой к одной из опор.

Я старался соображать побыстрее. Какую из четырнадцати опор они могли использовать? Почти с полной уверенностью можно исключить восемь опор, поддерживающих буровую платформу, — там слишком много света, чужих глаз в общем, там слишком людно и опасно. Итак остаются шесть опор, три со стороны берега и три со стороны моря. Времени у меня считанные минуты, поэтому опоры со стороны берега отбрасываю. Тем более там постоянно швартуются корабли, что для работ не предназначенных для посторонних глаз большая помеха. Среднюю, вторую со стороны моря, колонну, к которой пришвартован «Матапан», я уже обследовал. Я на ней сейчас нахожусь. Оставалось обследовать две. С какой начать, я решил сразу — страховочный линь, привязанный к моему поясу, огибал колонну, на которой я находился, со стороны той, что ближе к угловой колонне. — Туда и надо плыть. Я поднялся на поверхность и дважды дернул линь, дав сигал Эндрю, чтобы он отпустил его и дал мне больше свободы. С силой оттолкнулся ногами от колонны и ринулся к своей цели.

Теперь я понимал, почему так нервничал капитан Займис — ветер и волны бушевали все сильнее, а мощность мотора его суденышка всего сорок лошадиных сил. Он отвечал и за судно и за команду, а я рисковал только своей жизнью. Тяжелый груз вокруг моей талии мешал плыть и тянул вниз. Чтобы одолеть пятнадцать метров от одной колонны до другой, я с неистовым сердцебиением бешено колотил по воде руками и задыхался. В результате потратил на эти пятнадцать метров столько сил, сколько бы потратил на то, чтобы проплыть сто метров. Акваланг не предназначен для такого интенсивного дыхания. Но я достиг своей цели. Я должен был достичь ее.