Почти через десять минут после того, как мы отошли от буровой, дно начало понижаться и вскоре исчезло. Но я знал, что это только иллюзия: Вайленд нанимал людей, которые сделали топографические съемки дна океана не менее дюжины раз, и если он сказал, что угол равняется тридцати градусам, так оно и было. И все же впечатление от этой внезапно появившейся перед глазами бездонной пропасти ошеломляло.

— Впадина, — тихо сказал Вайленд. На его гладком, ухоженном лице я увидел капельки пота. — Давайте вниз, Толбот.

— Немного позже. Если мы начнем спускаться сейчас, то буксирный канат, который разматывается у нас за кормой, задерет ее. Батискаф окажется параллельно склону, и наши прожекторы будут освещать его, а пространство перед нами мы видеть не будем, поскольку наш передний прожектор очень слабый. Вы хотите, чтобы мы врезались носом в какую-нибудь скалу? К тому же мощности наших двигателей не хватит для погружения на такую глубину. Да и зачем это делать? Проще достигнуть нужной точки, и, заполнив соответствующим образом балластные цистерны, совершить погружение. Надеюсь, я все ясно объяснил?

Лицо Вайленда блестело от пота. Он снова облизал губы и проворчал:

— Поступайте, как знаете, Толбот.

Я поступил так, как считал нужным: придерживался курса 222° до тех пор, пока счетчик не показал, что пройдено пятьсот двадцать метров. Потом выключил двигатель и создал незначительную величину отрицательной плавучести, заполнив балластные цистерны.

Мы опускались медленно. Стрелка глубиномера едва двигалась. На глубине сто сорок метров прожекторы осветили дно моря. На дне не было ни скал, ни коралловых рифов, ни морских губок. Там были только небольшие участки серого песка, все остальное — поля черного ила. Прекратив прием балласта, добившись нулевой плавучести, я вновь включил двигатели на половину их мощности и начал медленно, двигаясь зигзагами, то наматывая канат на барабан, то сматывая, прочесывать морское дно. Долго мне искать не пришлось. Просто повезло. Оказавшись над целью, я выключил двигатели, и опять стал заполнять балластные цистерны. Батискаф пошел вниз и тяжело зарылся в черный ил рядом с самолетом.

Самолет более чем на метр погрузился в ил. Правого крыла не было: видимо, оно отлетело, когда самолет ударился о воду. Кончик левого крыла обломлен, но хвостовое оперение и фюзеляж были практически целые, если не считать изрешеченной пулями носовой части и разбитых стекол кабины. Это наглядно демонстрировало, как погиб самолет. Передний иллюминатор батискафа был не более чем в двух метрах от разбитых окон кабины самолета и почти на одном уровне с ними. Внутри я различил два скелета — один, на месте пилота, все еще сохранял вертикальное положение (его удерживали ремни), а другой — рядом с ним — сильно подался вперед и был почти не виден. Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как я практически отключил систему регенерации воздуха, но дышать уже стало трудно. Ни Вайленд, ни Ройал, казалось, не замечали этого. Возможно, они думали, что в этих условиях так и должно было быть. А возможно, они не заметили этого, так как были полностью поглощены тем, что видели в ярком свете прожектора через передний иллюминатор.

И только одному Богу известно, как я был поглощен этой картиной. Сотни раз задавал я себе один и тот же вопрос: что буду чувствовать и как буду реагировать, на то, что вижу сейчас. Предполагал все: злость, ярость, ужас, душераздирающую горечь утраты. Но ничего этого не было. Я испытывал только чувство жалости и глубокую грусть. Нет, даже не грусть, а глубочайшую меланхолию, доселе неведомую мне. Возможно, моя реакция не была такой, как я предвидел, потому, что мой ум затуманили водовороты физической боли. И все же я знал, что причина не в этом. А в осознании того, что меланхолия, вызванная воспоминаниями об утерянном прошлом, — это все, что осталось мне в жизни. Меланхолия и чувство жалости к самому себе, человеку, безнадежно потерявшемуся в пустыне одиночества.

— Чудеса, не так ли, Толбот? Ну разве не чудеса? — Вайленд, который на время забыл о своей клаустрофобии, довольно потирал руки. — Прошло столько времени, но игра стоила свеч, игра стоила свеч! Подумать только, целый! Я боялся, что его могло раскидать по дну на большой площади. Для такого опытного специалиста, как вы, никаких осложнений тут не предвидится, так же, Толбот? — и не дожидаясь ответа, он тут же отвернулся от меня, не в силах оторвать глаз от самолета. — Замечательно! – повторял он раз за разом. — Просто замечательно!

— Замечательно. — Согласился я, и твердый, безразличный тон моего голоса удивил меня самого. — Если не считать британского фрегата «Де Браак», затонувшего во время шторма у берегов Делавэра в 1798 году, это самое большое затонувшее сокровище в западном полушарии. Десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов в золотых монетах, алмазах и изумрудах.

— Да, десять миллионов и двести… — голос его замер. — А откуда… откуда вам это известно, Толбот?

— Я знал об этом сокровище еще до того, как вы услышали о нем, Вайленд.

Оба они мгновенно отвернулись от иллюминатора и уставились на меня. Удивление на лице Вайленда сменилось подозрением, потом в нем начал проглядывать страх. Ройал широко раскрыл свой единственный, плоский, холодный, мраморный глаз. Так широко он еще никогда не раскрывал его.

— Боюсь, что вы, Вайленд, не так умны, как генерал. Да и я тоже, если говорить откровенно. Он меня раскусил, понял, что я не тот за кого себя выдаю. А хотите знать почему он сделал такой вывод а, Вайленд?

— О чем это вы? — О чем это вы? — Хрипло выдавил Вайленд.