Было уже восемь часов, когда они прибыли в мастерскую. Впрочем, они не опоздали, а напротив, им еще пришлось довольно долго ждать в мастерской Янсена, пока Розенбуш, трудившийся над украшением праздничного чертога, не известил, что торжество началось, звуком колокольчика, по преданию, принадлежавшего когда-то также герцогу Валленштейну.

Кроме самых близких друзей, Феликса, Росселя, Эльфингера, Шнеца и Коле, в числе гостей был и Шёпф. Стоило немалых трудов уговорить его прийти, так как в этот день он сильнее, чем когда-либо, должен был чувствовать отсутствие своей внучки. Тронутый вниманием к себе, он был в самом чувствительном настроении духа, но старался не мешать общему веселью.

В комнате, где стояла елка, имелось много такого, что могло возбудить в зрителях любопытство, удивление и смех. Розенбуш превзошел самого себя; он устроил такие отличные декорации, сочинил столько стихов и загадок, что потребовалось более часа времени, прежде чем окончилась раздача подарков. Когда свечи на елке стали мало-помалу с треском угасать, Шнец выдвинул внезапно ящик, в котором до сих пор скрывался главный сюрприз. Это был целый ряд самых забавных рисунков, которые он, с помощью волшебного фонаря, показывал на большом экране. Рисунки изображали события минувшего года, и в них фигурировали все присутствующие. Само собою разумеется, что насмешник не щадил при этом нисколько и самого себя.

Пока все общество шумно требовало, чтобы рисунки были показаны вторично, Анжелика в качестве заботливой хозяйки отправилась распорядиться ужином. Скоро она вернулась и пригласила всех к столу, причем Розенбуш позволил себе сделать замечание, что давно бы следовало проломать в стене двери, чтобы можно было, как следует добрым соседям, посещать друг друга, не переходя через холодный коридор. Шум в комнате позволил артистке, — которая вообще держала легкомысленного, рыжебородого юношу в должных границах, — показать вид, как будто она не слыхала его замечания.

Все перешли в другую комнату, где посредине стоял красиво накрытый стол, уставленный блюдами, тарелками и стаканами и украшенный цветами, среди которых возвышалась небольшая елка, обвешанная фруктами и конфетами, предназначавшимися для десерта. Мы не будем останавливаться на описании блюд, бывших за ужином. Достаточно сказать, что это был один из тех счастливых вечеров, на которых все удается; где серьезное настроение проявляется не в слишком тяжелой, а веселье не в слишком легкой форме, чувствительность не бывает чересчур нежна, а хмель не слишком шумен. Никто не мог противостоять волшебному, обаятельному действию всеобщего веселья; всякий забыл минувшее горе и предстоявшие невзгоды. Даже Феликсу и старику Шёпфу не было надобности пересиливать себя, чтобы казаться веселыми. Оба они приняли живейшее участие в забавных выходках Шнеца и Розенбуша. К тому же дамы обнаружили вполне блистательные свои таланты по части хозяйства. Анжелика заслужила похвалы даже со стороны Росселя, а Юлия владела, как оказалось, секретом изготовлять несравненный пунш по рецепту, доставшемуся ей в наследство от ее отца-генерала. Розенбуш выразил общее удовольствие в стихах, к сожалению, не сохранившихся потомству; причем он воздавал дамам хвалу за то, что они так хорошо и умно исполнили искони веков принадлежащую женщинам обязанность радеть о земных потребностях бедного человечества, и предложил за здоровье их тост.

За этим тостом, заслужившим всеобщее, восторженное одобрение, последовало множество самых остроумных и веселых тостов. Даже обе дамы должны были, уступая общему требованию, сказать несколько любезных слов, которые они произнесли, конечно, с краскою в лице и не без запинок. Только Коле не говорил еще ничего. Когда, после скромной, несколько плаксивой благодарственной речи Шёпфа, обращенной к юношеству, за то что оно еще терпит его в своей среде, наступила пауза, Коле встал и, дрожащею рукою вынув из кармана стихи, попросил позволения прочесть их.

— Сегодня все позволено, любимец Венеры! — воскликнул Россель, несколько тяжело ворочая языком (так как пунш стал уже оказывать на него действие). — Мы давно уже знаем, что вы втайне поэт. Шнец, налей-ка мне еще стаканчик, а то горячий наш Коле[64] воспламенит и меня.

ГЛАВА IX

Неуверенный и нетвердый голос, которым Коле прочел свои стихи, совершенно не соответствовал их возвышенному и торжественному тону. Тем не менее стихи произвели сильное впечатление на веселый кружок собеседников, среди которых водворилось глубокое молчание.

Во время этой паузы на башенных часах пробило полночь; с последним ударом колокола очарование прекратилось, все как будто пришли снова в себя. Россель встал, подошел к Коле и, обняв его, в первый раз назвал «ты». Он уверял, что и сам отец Гельдерлин взирает теперь с небес на своего возлюбленного сына и должен быть им очень доволен. Другие собеседники также наперерыв старались выразить свою признательность смущенному поэту, за здоровье которого единственный его соперник в области поэзии — Розенбуш — предложил, при общем единодушном одобрении, распить по последнему стакану пунша, оставшегося на дне чаши.

Шнец поинтересовался узнать: почему именно стакан этот должен быть последним? Но Анжелика заявила, что пора разойтись, присовокупляя, впрочем, что неволить она никого не хочет; так как почти все сознавали, что она права, то никто не решился оспаривать ее постановление.

Янсен вел под руку свою возлюбленную, Розенбуш подал руку Анжелике; за ними следом шли Коле и Эльфингер, предлагавший поэту, взамен копии со стихов, несколько указаний по части декламации.

Старика Шёпфа, тащившегося нетвердыми шагами по обледеневшей земле, поддерживали под руки Россель и Шнец.