Феликсу было вовсе не желательно, чтобы какие-нибудь привидения портили ему жизнь, ему хотелось высоко нести голову, назло всем сентиментальным воспоминаниям. Горько усмехнувшись, чтобы заглушить тихий внутренний голос, звучавший в глубине его сердца, он выпустил руку девушки, обнял ее плечо и крепко прижал ее к себе.

— Ценз, — сказал он, — ты милая девушка. Грешно было бы допустить тебя до того, чтобы ты не знала, куда преклонить сегодня ночью голову. Видишь вот этот дом, у которого горит фонарь? Там моя квартира, и ни у кого нет двойных ключей к дверям. Что если бы мы на некоторое время спрятались туда вдвоем с тобой от всего скучного света?

Он весело приподнял ее, как будто хотел перенести до дому на руках, но она вдруг высвободилась и со страхом указала на двух всадников, подъехавших уже так близко, что приходилось бегом переходить через улицу.

— Дурочка, — смеясь, сказал он, — вообще ты ведь не боишься конных, а эти мирные…

Слова замерли у него на устах… Когда свет от фонаря упал на лица всадников, в одном из них он узнал резкий профиль и черные усы поручика фон Шнеца, а в другом хорошо знакомого ему господина небольшого роста с усами, в летней шляпе и легком сюртучке…

Нет! Этого быть не может. Как мог он попасть сюда? Должно быть, это лишь обманчивое сходство. Собственно говоря, и немудрено было ошибиться: только что перед тем барон так живо вспоминал о прошедшем, и оно носилось еще перед его глазами. С какой стати в самом деле дядя его невесты, никогда не расстававшийся со своей племянницей, мог очутиться в Мюнхене да еще в обществе поручика Шнеца? А между тем… судя по голосу и знакомому веселому смеху…

Оба всадника проехали мимо Феликса и Ценз, не обратив на них внимания. Голоса их давно замолкли, а Феликс, не двигаясь с места, все смотрел им вслед.

Да, это был действительно он… дядя Ирены. Но как попал он сюда? У него хоть и были дальние родственники в Мюнхене, но с этими родственниками он давно уже прекратил всякие сношения. Быть может, впрочем, он узнал, что Феликс поселился в этом городе? Не для этого ли он приехал… и, пожалуй, еще привез с собой племянницу? Если, наконец, все это, даже и знакомство с Шнецом — игра случая, то разве теперь не откроется, что беглец обретается в Мюнхене же в блузе скульптора?…

— Что же это с вами сделалось? — спросила девушка, потеряв наконец терпение. — Знакомы вам эти господа?

— То-то вот и есть! — отвечал он.

Феликс окончательно пришел в себя и вспомнил, где он был и с кем стоял тут на улице. С тяжелым вздохом принялся он снова за роль защитника бедной девушки. Чтоб скрыть свое смущение, он пробормотал какое-то пустое замечание о лошадях и верховой езде и подал Ценз руку, которую вырвал было, увидев дядю Ирены.

Так довел он девушку к себе домой.

Когда, поднявшись по лестнице, они вошли в комнату, отворенные окна которой выходили в сад, Феликс поспешно зажег свечу. Желая по возможности выполнить долг хозяина, он, хотя и не без некоторого усилия, подавил свое волнение и стал показывать окончательно притихшей девушке устройство квартиры и достопримечательности, которые привез из своих странствований. На столе лежал маленький кинжал дамасской стали, за который Ценз схватилась с любопытством. Он рассказал ей, что получил его далеко отсюда, в Мексике, в подарок от одной молодой испанки. При этом он вспомнил о стоявшей у него в шкафу бутылке с хересом; достал ее оттуда и откупорил.

— Вот все, чем я могу тебя угостить, — сказал он, все еще не придя совсем в себя и наливая полную рюмку.

Она покачала головой и не хотела даже попробовать вина. Вообще она имела такой встревоженный и подавленный вид, словно залетевшая нечаянно в комнату и прижавшаяся там в угол молоденькая ласточка, у которой можно видеть, как бьется под крылышком испуганное сердце.

— Попробуй, милочка, довольно ли мягко тебе будет спать на диване?

Она ничего не отвечала, но продолжала сидеть на стуле у окна, не снимая ни шляпы, ни платка.

— Чудная ночь! — тихо сказала она наконец. — Тут так далеко виден город. Какой вы счастливый, что можете жить в такой хорошей квартире.

— Этого счастья ты можешь и сама попробовать. Будь здесь совершенно как дома. Что, ты устала?

— Нисколько. Но вы-то из-за меня не стесняйтесь. Если хотите, ложитесь спать, я же посижу тут, мне здесь так хорошо.

Феликс подошел к девушке, сидевшей у открытого окна.

— Ценз, — сказал он, — не сердись, если я оставлю тебя одну. Но видишь ли… сегодняшний жар… эта музыка… и еще многое что другое… одним словом, у меня теперь страшно болит голова, и лучше всего будет, если я лягу спать. Прощай, милочка! Если же ты хочешь еще посидеть, то можешь посмотреть тут разные вещицы, фотографии, книжки с картинками. Постой, я зажгу тебе еще свечку. Устройся, как сама знаешь, поудобнее. Двери можешь запереть изнутри; хозяйка рано уходит на рынок, так что если хочешь, то можешь ей и не показываться. Прощай же… покойной ночи!

Он тихо погладил ее по щеке. Молча и покорно подняла она к нему свое лицо и взглянула на него не то вопросительно, не то боязливо. Рот ее с белыми зубками был полуоткрыт, но не смеялся; руки лежали сложенными на коленях. Феликс, наклонившись, слегка дотронулся губами до ее волос и лба.

— Покойной ночи! — сказал он еще раз, ушел в спальню рядом и притворил за собою дверь.

ГЛАВА XII

В ногах его кровати стоял комод, хранилище разного рода воспоминаний, дневников, писем, касающихся прежней его любви. Он отпер один из ящиков и вынул портфель, где лежали все письма Ирены, начиная от первой ничего не значащей записки, в которой она писала ему о каких-то пустяках по поручению дяди — чувствовавшего всегда отвращение к перьям и чернилам и охотно пользовавшегося услугами племянницы, состоявшей у него в должности домашнего секретаря, — до писем, в которых решалась судьба его собственной жизни.