— Суетно в горнице стало, — заговорил вдруг дед другим, чуть напевным голосом, — а дорога долгая была, лес шумел, ветер дул, утомил. Спи, Гнат!

Буривой легко хлопнул правой ладонью по столешнице. Большой перстень, что был у него на среднем пальце, глухо стукнул о доски. И в голове Рыси будто выключили лампочку. В глазах пропали всегдашние цепкость и сосредоточенность, внимание и подозрение. Друг застыл с обмякшим враз лицом, став похожим на умственно отсталого.

— Так не пойдёт, Буривой! — резкая фраза Всеслава вскинула улёгшуюся было бровь волхва и едва не подбросила над лавкой всего тяжёлого Гарасима.

— Что так не пойдёт? — шелест старого, будто истёртого-уставшего за многие годы голоса снова напомнило о мече, покидавшем ножны.

— Или все пускай спят, или продолжаем говорить теми же, кем начинали. У меня от побратима тайн нет. Рысь! — позвал князь громко, как на поле, и щелкнул пальцами.

Это они половину утра тренировали с Гнатом. Вроде, начало получаться, но никто не знал, насколько велики таланты и колдовское мастерство Буривоя. Всеславова речь усыпляла Рысь почти каждый раз, щелчок пальцев будил точно каждый. Но момент был рискованный и другу не нравился совсем. Не привык он выступать ни мебелью, ни кухонной утварью.

Рысьи глаза ожили, а руки крепко прижались раскрытыми ладонями к столешнице. Это репетировали дольше всего. Выведенный из гипноза Гнат первые раз семь сразу бросался убивать всех вокруг. Мозг, упустивший вожжи, был уверен, что кругом враги. Это был второй тонкий момент, но миновал и он. Друг глубоко дышал одновременно и носом, и оскаленным ртом, наполняя ткани кислородом, пусть и не догадываясь об этом. Гарасим смотрел на нас обоих так, как хотелось бы в последнюю очередь. Как и проверять, кто из нас быстрее. Проверять кто сильнее дураков не было.

— Неплохо, княже, — впервые позволил себе упростить титул волхв, до сих пор официально называл. — Никак, Ярова наука?

— Да так, нахватался малость, по верхам, — с не вполне искренней лёгкостью отозвался Всеслав. — Мы ж не силой мериться собрались, Буривой. А вместе в будущее глядеть. Если я верно тебя понял. А ты — меня, — а вот продолжил он говорить уже без всякой лёгкости, размеренно и спокойно, даже чересчур. И глаза серо-зелёные вмиг стали вьюжными, колючими и холодными.

— А он хорош, Гарась, — страшный могучий дед-колдун вдруг улыбнулся своему ручному медведю-людоеду и кивнул на меня.

— Как по мне, дедко, так хитёр лишку, — пробурчал тот, принимаясь за давешний отложенный в сторону мосёл. С хрустом разгрызя кость, толщиной в два княжьих пальца.

— Есть такое, да. Едва сам себя не перехитрил. Или и вправду готовился сам и друга готовил? — острый глаз волхва впился в Гната, отчего тот задышал ещё глубже, поочерёдно прижимая чуть сильнее пальцы левой ладони к столешнице.

Этой штуки Всеслав не знал, я научил. Когда есть опасность подвергнуться внушению или панике, нужно сосредоточиться на знакомых ощущениях, и думать только о них. Вот стол. Он деревянный. По нему незаметно шагают пальцы, сперва с малого, обратно с большого начиная. Мозг фокусируется на оценке и привычных простых действиях, и на прочее уделяет меньше внимания. Иногда этой малости достаточно для того, чтобы не поддаться панике или индуцированному психозу в толпе, а продолжить думать своей головой.

— Готовил, вижу. Хитро, хоть и просто. Удивил, княже. Или не княже? И где третий ваш, которого я, вроде как, тоже звал? — Буривой вернул мне взгляд вьюги. Его была холоднее. Гораздо.

— Ты велел с собой не более двух душ привезти. Всё по-твоему и сделали. Одна в Рыси, да две во мне, — просто, как о чём-то само собой разумеющемся, ответил Всеслав, помогая словам плавными спокойными мирными жестами. Указал правой рукой сперва на деда, потом на Гната, и уж после — на себя самого.

— Двоедушник! — здоровенный мужик взвился над лавкой стрелой, а в каждой руке из ниоткуда появилось по ножу. В наших с Рысью руках они вполне сошли бы за малые мечи. За стенами явственно раздался нездоровый нервный гомон и звук сгибавшихся луков.

— Цыц! — гавкнул вдруг дед так, что вздрогнули все, даже мы с Гнатом. — Вниз стрелы! Гарась, сидеть! И ножички прибери, некрасиво за столом-то так с гостями.

Первые команды Буривоя позволяли предполагать, что дружину он водил лет сто, не меньше. Здоровяк упал на лавку так, что, казалось, вся комната вздрогнула. Ножи исчезли из рук ещё до того, как застонала под его весом лавка. Будь он поменьше, раз этак впятеро, мог бы на торжищах выступать, наверное. Большого-то, конечно, издалека видно хорошо, но вот в пути между городами обожрёт скоморохов, это уж как пить дать. Всеслав неожиданно фыркнул, услышав эту мою совершенно лишнюю здесь и сейчас мысль. Но хоть чуть успокоился.

— Рассказывайте, — старик положил ладони на стол, не сводя глаза с князя.

— Меня, в порубе Киевском сидящего, один из Изяславовых людей копьём проткнул. Рана не опасна была, в мясо остриё попало, не в нутро. Да не иначе, как отравлено было оно. Помирать начал я. Гляжу будто сбоку на себя самого — лежу сам, сыны надо мной стоят, как взяться не знают. И тут смотрю — напротив меня лежащего другой я стою. Только голобородый, да стрижен не по-нашему. И знаю я откуда-то, что тот я, напротив который, лекарь великий. Помоги, говорю, в живых остаться, страсть как помирать не охота! А он мне в ответ — как же я тебе помогу, коли у меня и рук-то нету? А я ему — так бери мои! Руки, ноги, тулово бери, лишь бы жил! И тут как будто друг с другом нас закрутило, прижало дружка к дружке, да в нас лежачего и вернуло. Путано, может, говорю, да как получается. Выглядело-то это ещё непонятнее, — будто бы смутился в конце Всеслав.