— А тот, второй который, тоже говорить может? — впившийся будто бы точно в душу ледяной взгляд Буривоя ощущался прямо-таки физически, как шило или гвоздь. Очень холодные, и прямо в душе, оба. Где она — по-прежнему было непонятно, но холодок по ней сквозил-студил ощутимый. Ох и силён дед.

— Могу, чего не мочь-то? — тем же самым голосом удивился князь, но «за рулём» уже был я, Всеслав словно назад отшагнул. И громко, на всю комнату сглотнул Гарасим. А Рысь проявил чудеса самообладания, не повторив этот шумный этюд лишь потому, что сегодня такое уже видел. Когда тот же самый человек говорит тем же самым голосом. Вот только это уже не тот человек, что был мгновение назад.

— А ты, гость дорогой, далёкий, что расскажешь? — если волхв и удивился, то заметно это не было ничуть. Ни мускула не дрогнуло ни на лице, ни на лежавших на столе ладонях.

— Я ехал с женой на рынок. На торг, то есть. Там по пути авария была, ДТП. Пострадала женщина беременная, я помог, выжили и она, и ребёнок. В рубашке малыш родился, прямо вот как Всеслав про себя рассказывал.

Глаза Гарасима на лице, на месте, не занятом волосами, помещались с видимым трудом. Рысь только хмурился, делая вид, что он такие штуки видел по десять раз на дню. Но жилка под правым нижним веком давала понять, что сил он на поддержание этого независимого вида тратил прилично.

— Потом с борта, ну, с телеги, брёвна посыпались, прямо на меня. Ими и убило. А потом там вспыхнуло всё. Так и сгорел, видимо. А дальше будто сон увидел: яма в земле, в яме трое, мужчина и два парня. Пригляделся: а мужчина-то — я сам! А потом, следом, всё шло, как князь рассказал. Только мне показалось, будто водоворот какой-то был, словно по реке плывёшь, а рядом с тобой вдруг воронка заворачивается, шелестит, булькает глухо внутри. И тебя затягивает.

— Попадал в такие? — глаз Буривоя раскрылся чуть шире.

— Плохо помню, но, вроде бы, маленьким когда был — да. Меня мать потом всё лето к реке не пускала, — пришли вдруг совершенно нежданные воспоминания.

Москва-река. Тогда в ней ещё можно было купаться, не рискуя отрастить лишнюю пару ног или жабры. И в камень с широкими ступенями она тогда не была одета. Откуда на ровном месте взялся тот водоворот, да на мелководье? Как утянул меня едва ли не на середину? Каким чудом батя успел нырнуть и выдернуть меня, не дав захлебнуться? И голос… Я, кажется, слышал голос… Уж не этот ли?!

— Нет, лекарь, не я. Ладомир тогда в гостях у Яра был. Хворал Всеслав тяжко горлом, думали — не выживет. Вспомнил учитель мой, что есть шанс от кромки душу увести, если с другой её увязать крепко. Да только давно, сотни четыре лет, если не больше, никто не ладил такого. Они с Яром, вроде, управились. Тогда та свара, о которой вы с Всеславом так хорошо говорили, только разгоралась. Но Ладомир что по воде, что по облакам видел и Яру показывал: беде быть. Да страшной, небывалой. Чтоб на брата брат, на отца сын. Думали, успеют. Войдёт княжич, а потом и князь в силу, отвадит пакостников, сохранит лад да ряд. А оно вон как вывернуло-то…

Буривой выглядел постаревшим и расстроенным так, будто при нас родню хоронил.

— Яр при Всеславе остался. И знаниями делился, и воспитывал, и кой-чему из нашего обучал. Неплохо обучал, видать — ловко вы это пальцами-то. А для чего Рысь стол давил? — научный интерес в волхве поломал ожидаемый ход беседы.

Я объяснил, как, по моему мнению, можно было противостоять гипнозу и панике. Дед кивал, и глаз его пылал интересом, как никогда сегодня.

— Мы, Буривой, можем часто видеться, если захочешь. Я многое расскажу. Память такой стала, будто не восемьдесят лет почти, а восемнадцать, — прервал я старика, когда он начал задавать профильные вопросы. Для психиатра и невропатолога профильные. И тревожные.

— А каким ты лекарем был… тогда? — оригинально оформил он не вполне корректное «при жизни».

— У вас, вроде, резальниками таких зовут. Когда хворь из тела железом убирают. Ну, вот как я, к примеру, инородное тело из груди извлёк, — вроде бы вполне понятно объяснил я.

— Кого? — нахмурился дед. И Всеслав будто бы «отобрал руль» обратно.

— Да копья того наконечник ядовитый, что проткнуло меня. Он с Глебки, сына, лунницу снял, да давай жевать её. Я думал — умом повредился лекарь! А он самый краешек сплюснул, да так, что тот острым стал. Как языка не лишился только? Пальцами пощупал, прижал одной ладонью, да другой рукой как полоснёт! Лунницу в рот, чтоб в грязи не потерять, а пальцами — в прорезь ту, что на груди у нас. Пошерудил там, да вот такую деревяху и вынул, в крови всю.

Всеслав в рыбака играть не стал, как Рома в бане, и длину изобразил двумя пальцами, к оригиналу очень близкую.

— И как много лекари да знахари в твою пору умеют? — Буривой был не из тех, кого легко было сбить или отвлечь.

— Много! Он говорил, безногих на ноги ставят! Такие дела творят — страх! — с энтузиазмом продолжил было князь, но волхв только рукой рубанул:

— Сам пусть говорит!

И «руль» снова оказался у меня. А Гарасим снова сглотнул. Но уже тише.

— Многое, Буривой, очень многое. Мы недавно с Антонием говорили, он оказался вроде как коллега мой, ну, соратник, в той же должности. Я тоже часто был… главным над лекарями в целом районе. Вот с ним и порешили, как сделать, чтоб младенцы не умирали в первые дни, да чтоб им знающие люди на свет появляться помогали, а не дуры со скалками да мясом сырым, — задетый за живое, за работу, я мог говорить долго и убедительно.