– Нет, я пошлю цветы.

– Значит, мы никуда не едем?

– Нет, нужно дать твоей маме успокоиться. – Он ухмыльнулся. – И еще я пошлю ей шампанское. Она любит шипучку.

– С чего это ты вдруг решил сделать ей подарок?

– Она же моя невеста, так почему бы мне ее не побаловать?

– Ты ведь обычно покупаешь ей цветы, если в чем-то провинился.

В глазах Джона мелькнуло смущение.

– Ну что, как там паста? – Он хлопнул в ладоши.

– Так что ты натворил?

– Ну хватит, Александра, ты готовишь ужин или нет?

– Ты меня убедил, будто мама уехала из-за того, что я вышвырнула в окно твой ноутбук, но она мне сказала по телефону, что ничуть на меня не сердится.

– Не начинай.

– Значит, это ты виноват.

– Я не собираюсь это выслушивать, – раздраженно бросил он.

– То есть ты выкинул что-то такое, что она сбежала в дерьмовый отель, лишь бы не возвращаться домой.

– Хватит, я сказал.

Что бы он ни натворил, ему все сойдет с рук. Ему достаточно лишь ослепить ее своими солнечными зайчиками – и она уже на все готова. Как я весь вечер.

Какая же я дура.

Хотелось разбиться на части у него на глазах. Чтобы голова отломилась и покатилась по полу.

– Так что же ты все-таки сделал?

– Я тебя предупредил.

– Что такого ужасного ты натворил, что она ушла?

– Ты сама не знаешь, что несешь. – Джон шагнул ко мне.

– Я знаю, что мама уехала. И забрала с собой Айрис. Потому что ты ее обидел.

Он снова шагнул ко мне. «Ну, ударь меня, ударь», – подумала я. Поставь мне фингал, пусть все видят. Тогда я пойду в полицию, и его арестуют. Словам моим никто не поверит, а вот синяку – запросто.

– Мама твои цветы выкинет в помойное ведро, – не унималась я. – А потом переберется в другой отель, скажет мне адрес, и я уеду к ней.

– Что за ерунду ты городишь, Александра! Бред чистой воды.

– А потом мы вызовем Касса, сменим фамилию, переедем на новое место, и ты останешься один навсегда.

– Чушь. – Он медленно покачал головой. – Полная чушь. Я ведь пообщался с твоей мамой, когда позвонил в гостиницу. Велел соединить меня с ее номером. Так вот она умоляла разрешить ей вернуться. Извинялась, что не дала поговорить с Айрис, говорила, мол, была неправа. Спрашивала, можно ли ей приехать прямо сейчас? Прощу ли я ее?

Я схватила сковородку и вывалила на пол ее содержимое – лук, бекон, масло.

– Ты что, сдурела? – заорал Джон.

Я схватила со стола яйцо и запустила им в окно.

– Хватит. Перестань немедленно!

Я смахнула со стола разделочные доски, ножи, соль, перец, яйца. Сдернула с крючка чашку и швырнула в стену. Чашка разлетелась на осколки.

Джон схватил меня за руку и рявкнул, сверкая глазами:

– Хватит!

Я взялась было за следующую чашку, но он толкнул меня в кресло-качалку. Я попыталась встать, но он не дал.

– Сидеть.

– Я тебе не собака!

– Ты невоспитанная хулиганка!

Тут я запустила в него чашкой. Он увернулся, я бросилась бежать, но он перехватил меня на пороге. Я представила, что он сумасшедший, который ворвался к нам в дом: маньяк и тот безобиднее человека, который тянет жилы из близких, меняет их до неузнаваемости, храбрецов превращает в трусов.

Я пиналась, толкалась, лягалась.

– Отпусти, отпусти сейчас же!

Джон схватил меня за руки, прижал к стене в коридоре.

– Ну, все, ты доигралась.

Я задыхалась, горло саднило от слез. Я боялась, что он меня ударит. Он больно сжимал мои руки.

– Как же ты мне надоела, – прошипел Джон. – Шляешься тут, требуешь к себе особого внимания, считаешь, что ты пуп земли.

Мне уже не хотелось, чтобы он поставил мне фингал. Не нужно никаких улик для полиции: лишь бы он меня отпустил.

– Мне надоело, что ты все ломаешь. Надоели твои капризы. Надоело, что все думают, будто я живу с психом.

Хотелось бежать со всех ног от его прокуренного дыхания, прищуренных глаз, зверской угрожающей гримасы.

– Думаешь, можно разнести всю квартиру, и тебе это сойдет с рук? Думаешь, можно швырять мне в голову чашки? Ошибаешься. Так ведут себя только ненормальные.

Я зажмурилась, лишь бы его не видеть.

А он все бубнил и бубнил. Я неуправляема, и все это знают. Мама не понимает, как найти на меня управу. Но уж он-то обломает мне рога. Он докажет, что в этой жизни я никто и звать меня никак, и мне никогда никем не стать.

– Я тут главный, – рявкнул он наконец. – Поняла? А теперь вали в свою комнату и сиди тихо.