Через два дня Павел принес радостную весть.

— Собирай манатки, инженер! Берут тебя. Учеником слесаря. На первое время. А там — как себя покажешь.

Я был на седьмом небе от счастья. Может, гормоны так играют подростковые, а может от того, что за четыре года жизни в новом теле я уже так свыкся быть мальчишкой-подростком, что неосознанно заново проходил все этапы жизни как в первый раз. Свою прошлую жизнь я помнил, но уже без эмоционального окраса. Все застилал новый опыт этой жизни, будто «подсвеченный» и выпуклый, благодаря детским эмоциям.

Вот и сейчас я смотрел на новые возможности не как опытный инженер-конструктор, а как тот, кем и являюсь сейчас — подросток.

Работа на заводе! Это было не просто решение жилищной проблемы. Это был шаг в настоящую, взрослую, рабочую жизнь. Это был опыт, который не получишь ни в одной аудитории. Такие мысли и эмоции меня захлестывали с головой.

На следующее утро я впервые ехал на работу. Проснувшись задолго до рассвета, отправился на трамвайную остановку. Утренний Харьков был еще погружен в сизую, промозглую мглу. Редкие фонари выхватывали из темноты мокрую от ночного дождя брусчатку.

Трамвай, дребезжа и скрипя, подкатил к остановке. Он был набит битком. Рабочие в замызганных спецовках, женщины с корзинами, какие-то служащие в допотопных «тройках» — все ехали на заводы, на фабрики, начинать свой трудовой день. Я с трудом втиснулся на заднюю площадку, чувствуя себя частью этого огромного, утреннего потока.

Трамвай медленно полз по городу, останавливаясь на каждой остановке. Постепенно народ выходил, стало чуть посвободнее. И вот, на одной из них, на Вокзальной улице, всех пассажиров ждал огромный сюрприз, от которого у меня перехватило дыхание…

Двери трамвая со скрипом открылись, и в вагон, вызывая сначала недоуменный ропот, а потом взрыв хохота и возмущенных криков, вошла группа людей. Человек десять, мужчин и женщин. Они были… совершенно голые. На них не было ничего, кроме набедренных повязок, с наскоро намалеванными буквами. Сложив их вместе, я прочитал: «ДОЛОЙ СТЫД!».

Они вели себя совершенно раскованно. Смеялись, переговаривались, не обращая никакого внимания на ошарашенных пассажиров. Одна из девушек, с короткой стрижкой и отличной, крепко сбитой фигуркой, вскочила на сиденье и, размахивая руками, пронзительным голосом закричала:

— Товарищи! Долой мещанские предрассудки! Долой буржуазную мораль! Стыд — это пережиток проклятого прошлого! В новом, коммунистическом обществе все будут равны, и нечего нам скрывать друг от друга! Да здравствует свободная любовь и свободное тело!

Вагон гудел, как растревоженный улей. Какая-то старушка в платке испуганно крестилась. Здоровенный рабочий в кепке побагровел от гнева.

— Ироды! Бесстыдники! Детей бы постыдились! — кричал он.

А «бесстыдники» только смеялись в ответ. Наконец, на следующей остановке они выбежали наружу, не переставая смеяться над окружающими.

— Приходи к нам, товарищ! — бросила напоследок самая активная девица, выступавшая с пассажирского кресла. — У нас на Журавлевке собрания, клуб. Не пожалеешь!

И, вихляя аппетитным задом, последней соскочила с подножки трамвая.

Несколько выбитый этим происшествием из колеи, я вышел на остановке перед заводом и, все еще изумленно покачивая головой, побрел к проходной.

Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна сразу напомнил мне Днепровский завод. Он был столь же могуч и огромен: высокие цеха, многочисленные железнодорожные пути, проходящие почти в каждый цех, высокие кирпичные и железные трубы и паутина электрических и телеграфных проводов. Только был один важный нюанс: Днепровский завод стоял, а Харьковский — работал вовсю. Страна страшно нуждалась в технике для железных дорог. На запасных путях завода, ожидая ремонта, стояли целые караваны из разномастных паровозов, в основном — трудяг «Овечек» и мощных «Щук», а в цехах уже разворачивалось производство новых партий.

Отдел кадров помещался в здании заводской конторы. Поднявшись на нужный этаж, я оказался в лабиринте конторок и окошек. В большом общем зале толпился народ: кто-то принимался на работу, кто-то увольнялся, кого-то переводили из цеха в цех. Все шумели, курили в открытые настежь окна и болтали о том о сём, но больше всего, конечно — про пайки и зарплаты.

— Опять совзнаками отсыпали! — возмущался молодой рабочий. — Пока до дому донесу, они уж вдвое дешевле станут!

— А ты, Митька, не зевай, — поучал его старый мастер. — Дуй сразу на рынок, меняй на муку или пшено. Или на червонцы, если найдешь у кого. Совзнак — это не деньги, это бумага! Сегодня она — зарплата, завтра — в нужник с ней сходишь.

— А спецам-то, инженерам, червонцами платят, — с завистью добавил кто-то. — У них жизнь! И когда порядок будет?

— Говорят, Ильич совсем плох. Второй удар у него…

— Тише ты! За такие разговоры и в ЧК загреметь можно.

— А кто ж тогда вместо него будет? Троцкий, говорят, метит. Он в армии популярен.

— А мне наш, Сталин, больше по душе. Мужик он крепкий, порядок наведет. А то с этим НЭПом распустились все.

— Да уж, бардак. Как есть, неустроица! Опять света нет в бараке. Говорят, на станции авария. Когда уже наладят все по-человечески?