Потом была математика — письменная и устная. Задачи на первый взгляд показались мне несложными, но от волнения в голове все путалось. Я сидел над листком бумаги, исписанным цифрами и формулами, и чувствовал, как по спине течет холодный пот. Тем не менее, когда я, сделав несколько глубоких вдохов, немного успокоился, получилось решить все довольно прилично. Из пяти задач неправильной оказалась лишь одна.

На устном экзамене меня гоняли по тригонометрии. Седой, строгий профессор с лицом, похожим на печеное яблоко, задавал каверзные вопросы, заставлял выводить формулы, доказывать теоремы. Я отвечал, от волнения, все же экзамен влиял на все мое будущее, сбивался, снова отвечал, и мне казалось, что я вот-вот провалюсь.

Одним из самых коварных экзаменов оказалась физика. Мои прошлые познания и помогали, и в то же время заставляли теряться. Какие-то формулы еще не были очевидными, что-то я уже и позабыть успел. Да и в бытность инженером я работал больше с программами, где все формулы уже были забиты и нужно было лишь вводить параметры беспилотника, не обсчитывая лично каждый угол наклона лопастей и прочность материала. Это сейчас сыграло со мной дурную шутку. Но все же подготовка сыграла свою роль. Пусть я не надеялся на высший балл, но все же шанс на успешную сдачу был.

Когда я вышел из аудитории, ноги были ватными, а в голове шумело. Черт, я уже успел позабыть, как ненавижу экзамены! И к тому же, совершенно непонятно было, сдал я или нет. Ну, впрочем, я сделал все, что мог: теперь оставалось только ждать.

Несколько дней ожидания были пыткой. Я не мог ни есть, ни спать. Ходил на завод, механически выполнял свою работу, а сам мысленно снова и снова прокручивал в голове ответы на экзаменационные вопросы, находил ошибки, корил себя за глупые оговорки.

Наконец, когда я в очередной раз пришел на смену, Павел объявил:

— Брежнев, говорят, там списки вывесили. Иди, посмотри, приняли тебя или нет!

— А ты как? — не удержался я от вопроса.

— А я — что? Я с рабфака, нас без экзаменов принимают!

— Вот же ты гад! — шутливо ткнул я его кулаком.

— Все претензии к товарищу Луначарскому!

Разумеется, сразу после смены я поскакал в институт. Действительно, на доске объявлений в вестибюле института вывесили списки зачисленных. Огромная толпа абитуриентов толпилась вокруг. Я с трудом протолкался сквозь плотное кольцо тел. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Я бегал глазами по строчкам. Фамилии, фамилии, фамилии… И вдруг — нашел.

«Механический факультет. Группа С-1. Брежнев Л. И.».

Я стоял и смотрел на эти буквы, и не верил своим глазам. Зачислен. Я — студент! Я сделал это! Вот только почему «С» — станкостроение? Я же сдавал документы на ДВС?

Посещение деканата расставило все по местам.

— Увы, юноша, но на специализацию «Двигатели внутреннего сгорания» слишком много желающих. Деканат волевым решением перебросил часть студентов на другие направления! — сообщила мне девица с короткой стрижкой и немного скошенными глазами за толстенными линзами очков.

Поначалу это расстроило меня донельзя. Дело в том, что предыдущей специальностью в моем родном мире и времени было приборостроение, и теперь я хотел овладеть двигателестроением как самой перспективной специальностью по состоянию на 1923 год. Конечно, еще лучше была бы радиотехника, но такого факультета не было ни в Харькове, ни где бы то ни было в мире.

Впрочем, поразмыслив, я решил, что ничего плохого в станкостроении нет. В конце концов, прямо по специальности я работать не собирался. А оставив направление ДВС, я, возможно, тем самым освобождал дорогу какому-нибудь перспективному двигателисту, который сможет поднять эту отрасль народного хозяйства на небывалую высоту…

Так, началась моя новая жизнь. Лето пролетело, как один миг, в суете между заводскими сменами и подготовкой к экзаменам. А осенью, сжимая в кармане заветное удостоверение студента механического факультета, я шагнул в новый, неизведанный мир.

Мир этот пах мелом, старыми книгами и какой-то особой, будоражащей кровь атмосферой студенчества.

С первых же дней обучения выяснилось крайне необычное для меня обстоятельство. В институте была принята «бригадная» система обучения! То есть, нас разбили на группы по 5–6 человек, один из нас становился «бригадиром». И на занятиях на все вопросы преподавателей отвечал один «бригадир»! Это было дико и для меня, и для старых профессоров, явно неодобрительно относившихся к такого рода экзерсисам. Зато комсомольские ячейки были без ума от этой системы: предполагалось, что внутри каждой бригады происходит «самообучение», лидеры помогают отстающим, и прочие сусальные благоглупости. Конечно, сразу же появились «халявщики», что пытались выехать на высоком горбу бригадира. Впрочем, пока меня это не сильно волновало: для меня институтские материалы в основном были «повторением пройденного», причем изложенного в очень доступной, популярной форме.

Почти сразу же я перевелся из заводской комсомольской ячейки в институтскую. Это было логично и правильно. Мое «дело» о драке со Степаном Туфтой, к счастью, осталось в прошлом, а характеристика с завода была блестящей. В институте меня приняли как своего.

Институтская комсомольская ячейка была настоящим бурлящим котлом. Здесь были ребята со всех факультетов: и химики, мечтавшие открыть синтетические каучуки, и строители, рисовавшие на серых листах бумаги проекты будущих городов-садов. Но костяк, самая активная и шумная часть ячейки, были, конечно, наши, «механики». А среди механиков тон задавали «двигателисты» — студенты, выбравшие своей специальностью конструирование двигателей внутреннего сгорания.