— Вы что, с ума сошли?! — кричал Павел, оттаскивая меня в сторону. — Драку в ячейке устраивать! Это же… это же антипартийный поступок!

Случай имел серьезные последствия. Туфта побежал жаловаться «наверх». В комсомольскую организацию завода, и вскоре ячейка собралась, чтобы решить вопрос о моем исключении из кандидатов. На собрании Туфта выступил с обличительной речью:

— Я считаю, товарищи, — говорил он, патетически размахивая руками, — что таким, как этот Брежнев, не место в наших рядах! Он — карьерист и выскочка, прикрывающийся выдуманными заслугами! Он склонен к дракам, к партизанщине, к недисциплинированности! Он не достоин носить высокое звание комсомольца!

Я стоял и слушал, и чувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Несколько человек, из сторонников Степана, поддержали его. Вопрос о моем приеме повис в воздухе.

Но тут слово взял Павел Косянчук.

— А я считаю, товарищи, что это — поклеп! — сказал он твердо. — Я знаю Леонида как честного, идейного парня, хорошего рабочего и активиста. А то, что он не стерпел оскорбления, так это только говорит о его чести. А вот поведение самого товарища Туфты вызывает у меня большие вопросы.

— Какие еще вопросы?! — взвился тот.

— А такие, — спокойно ответил Павел. — Я вот заметил, что ты, Степан, слишком уж часто на собраниях цитируешь товарища Троцкого. И все тебе не нравится — и НЭП, и линия партии на смычку с крестьянством. Все ты критикуешь. Не занимаешься ли ты, часом, фракционной деятельностью? Не пытаешься ли ты внести раскол в наши ряды, противопоставляя себя решениям ЦК?

Слова Павла произвели эффект разорвавшейся бомбы. Фракционная деятельность! В 1923 году это было страшным обвинением. Все взгляды тут же устремились на Степана. Тот побледнел, замялся.

— Товарищ Троцкий — признанный вождь нашей партии! — с вызовом заявил он. — И если вы требуете единовластия ЦК, то мы, его сторонники, имеем право организовать свою фракцию!

— Да неужели! — взвился Павел. — Опять «большевики» и «меньшевики»? Не много ли на себя берете, троцкисты?

В общем, вопрос об «антиобщественно поведении товарища Брежнева» плавно перетек во внутрипартийную склоку, а там сам собою затих. Чему я был только рад.

Весна сменилась жарким, пыльным харьковским летом. Дни мои теперь были расписаны по минутам. С утра, еще до рассвета, я ехал на дребезжащем трамвае на завод. Восемь часов в адском грохоте и зное клепального цеха. Работа подручного у нагревателя была нехитрой, но требовала сноровки и выносливости. Я таскал уголь, раздувал горн, следил, чтобы заклепки нагревались до нужного, соломенно-желтого цвета, и подавал их Павлу. К концу смены я был черный от копоти, оглушенный шумом, и руки гудели от усталости.

А вечером, после короткого ужина в рабочей столовой, начиналась учеба. Первое время я приходил на рабфак, затем и у них начались каникулы, и пришлось заняться самоподготовкой. Я сидел в своей каморке на чердаке, при свете тусклой лампочки, и до поздней ночи корпел над учебниками. Математика, физика, русский язык… После нескольких лет Гражданской войны и моей бурной деятельности в Каменском школьные знания основательно выветрились из головы. Приходилось наверстывать, вспоминать, решать задачи, повторять правила русского языка.

И чем ближе были экзамены, тем сильнее нарастало волнение. Да, у меня была блестящая рекомендация. Да, я был рабочий, студент-комсомолец, почти образцовый представитель нового поколения. Но, как сказал тот старый профессор, знания никто не отменял. А провалиться на экзаменах, после всех моих успехов, после всех моих амбициозных планов, было бы не просто обидно, а унизительно.

— Ну что, инженер, грызешь гранит науки? — подтрунивал надо мной Павел, когда мы встречались в цеху. — Как успехи?

— Да так, потихоньку, — отмахивался я. — Вспоминаю, что такое синусы и косинусы.

— Ты это, Ленька, не дрейфь, — подбадривал он. — Главное — политграмота. А синусы — это дело наживное. Наш брат, пролетарий, и не такие крепости брал.

Увы, но от других абитуриентов я вскоре узнал, что одной политграмотой сыт не будешь. Профессора старой закалки, что принимали экзамены, ценили не лозунги, а знания.

И вот этот день настал.

Институт в дни экзаменов гудел, как растревоженный улей. В коридорах толпились абитуриенты — такие же, как я, ребята в потертых гимнастерках и косоворотках, девушки в ситцевых платьях. Все — бледные, невыспавшиеся, взволнованные, с лихорадочным блеском в глазах. Кто-то лихорадочно листал конспекты, кто-то шепотом повторял формулы, кто-то просто нервно курил у окна.

Первым был письменный экзамен по русскому языку. Диктант. Текст оказался из Тургенева, сложный, с обилием знаков препинания и какими-то архаичными оборотами речи. Я писал, пытаясь унять невольную дрожь. Каждое слово, каждая запятая казались решающей. Впрочем, скосив глаза на соседку по парте — девушку с короткой стрижкой, в типической комсомольской «юнгштурмовке», я заметил, что она волнуется еще больше меня.