— Тогда начнём сначала, — прошептала я. — Не как в фильмах. Не красиво. Но честно.

— Согласен, — кивнул он. — Только по-настоящему.

Он взял мою ладонь и прижал к своей груди, к рёбрам, к сердцу, которое билось быстро-быстро, как у мальчишки, впервые сказавшего «люблю».

— Это всё, что у меня есть, — сказал он. — Я. Такой, какой есть. Без бронежилета, без красивых слов. С пустыми руками, но открытым сердцем. Возьмёшь?

Я вздохнула — легко, как будто вдохнула впервые за много дней. И кивнула.

— Возьму.

Мы не говорили больше громких слов. В них не было нужды.Он поднялся первым, протянул мне руку. Я вложила в его ладонь свою, и мы пошли в кухню — как двое, переживших бурю и вышедших на берег.

Он включил музыку. Какую-то старую плёнку — джаз или блюз, не разобрать. Я стояла у раковины, мыла чашки, он доставал из холодильника яйца и зелень. Всё было просто почти буднично. Но в этой будничности было что-то новое. Как будто каждый из нас примерял слово «мы» на слух, на сердце, на завтра.

— Хочешь яичницу? — спросил он, поворачивая голову.

— Если ты пожаришь, то хочу.

Он усмехнулся. Взял сковородку. Я наблюдала за ним, как будто видела впервые: лопатка в руке, прядь, упавшая на лоб, терпеливые, чуть замедленные движения. Не спешил. Как будто хотел запомнить это утро.

— Странно, — сказал он, не оборачиваясь. — Я всё время думал, что когда правда всплывёт, всё рухнет. А стало… легче. Ты не ушла.

— Потому что ты не соврал. Даже когда мог.

Он замер на секунду, потом тихо выдохнул.

— Знаешь, я всю ночь не спал. Боялся проснуться вдруг тебя уже нет. Уходишь молча, ты же так умеешь.

Я поставила чашку на стол и подошла ближе. Обняла его со спины, уткнулась лбом в лопатку.

— Я здесь. И я не убегаю.

Он молчал, продолжая держать сковородку. Потом одной рукой обнял меня за талию.

— Не уходи, хорошо?

— Только если будешь всегда жарить яичницу.

— Договорились.

Мы ели на подоконнике. Он положил на колени подушку, я ноги ему на бедро. За окном всё ещё моросило, но это был уже не тот дождь. Теперь он звучал, как фон, как пауза между главами. Между жизнью, какой она была, и той, что начинается теперь.

Когда мы закончили, он молча убрал за нами. Я смотрела, как он двигается по кухне, и думала, что, может быть, счастье — это просто тёплая тарелка, музыка на фоне и человек, который не обещает, а делает.

Настоящее не начинается с признаний. Оно начинается с завтрака.

Сенька стоял у окна, закатывая рукава рубашки, когда телефон снова завибрировал. Я сидела за столом, перебирая чайные пакетики, будто это могло занять мысли. Он взял трубку, взглянул и помедлил.

— Она опять, — только и сказал.

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него, будто могла взглядом остановить то, что уже мчалось к нам, как поезд без тормозов.

Он разблокировал экран. На этот раз сообщение.

«Я больше не одна. Меня увезли в больницу. Если с ребёнком что-то случится — это будет на твоей совести».

Тишина после этих слов была такой, будто на комнату легла бетонная плита. Он медленно протянул мне телефон. Я прочитала, дважды, трижды. Каждое слово, как укол. Но не от боли. От узнавания.

— Она давит, — тихо сказала я. — Играет. Она видит, что теряет контроль.

Он опустился на стул, положил телефон на стол, не убирая руки. Казалось, в его голове разворачивается целый военный штаб: анализ, стратегия, последствия.

— Я не могу игнорировать. Вдруг она правда в больнице?

— Поедешь?

Он посмотрел на меня. Прямо, честно. В его глазах не было желания бежать к Соне. Было — другое. Долг. Сомнение. Страх, что снова втянут в ложь, но не пойти — хуже.

— Поеду, — сказал он наконец. — Не потому что верю. Потому что должен быть уверен. Если это ещё один спектакль,я сам закрою занавес.

Я подошла, взяла его лицо в ладони.

— Только одно помни, — сказала я. — Не спасай её ценой себя. И нас.

Он кивнул. Обнял. И в этом объятии было больше, чем обещания там была просьба. Довериться. Подождать. Поверить, что это — ещё не конец.

Когда он ушёл, я не заплакала. Просто села на кровать, обняв подушку, и позволила себе слушать дождь. Он лился за окном так, будто всё ещё знал: эта история не закончена. Потому что есть люди, которые не умеют отпускать.