– У вас часто бывают такие дела, как эта компенсация? – спросил Джаспер.

– Нет. Обычно я представляю корпоративных клиентов. Контрактные споры, что-то в этом роде.

Брови Джаспера поднялись и опустились.

– Знаешь, пойми меня правильно, но ты совсем не похожа на адвоката.

– Не похожа? – Лина не знала, радоваться ей или обижаться. – Это хорошо или плохо?

– Зависит от того, как ты относишься к юристам, – сказал Джаспер.

– Я всегда хотела быть адвокатом, – быстро ответила Лина; ей не понравилось, что внимание вдруг переместилось на нее. Она почти машинально рассказала ему историю, которую рассказывала всегда, когда ее спрашивали, почему она выбрала право, – историю, которую она нередко слышала от Оскара как часть их семейных преданий.

– Когда мне было десять лет, я решила, что мне больше не нужны няньки. Я хорошо знала метро, у меня был газовый баллончик. Я не понимала, почему нужно платить какой-то девчонке по десять баксов в час, чтобы она читала журнал, пока я делаю уроки. Поэтому я убедила отца, что могу позаботиться о себе. И он согласился. Он сказал: «Лина, ты бы стала отличным адвокатом. Ты бы любого судью оставила без штанов». И это как-то застряло в моей голове. Это имело смысл. Я могла бы содержать себя, содержать отца, если бы он нуждался в этом. Хорошая, стабильная карьера, никаких сюрпризов. Понимаешь, надежная. Мой папа – художник, а я знала, что не гожусь для такой жизни.

– Откуда знала? – Взгляд Джаспера показался Лине тяжелым. Она заерзала на стуле и быстро отхлебнула пива.

– Ну, я никогда не умела толком рисовать. Даже фотографировать. Я не вижу кадрами.

– Значит, у тебя не было способностей, чтобы стать художником, как твой отец.

– Если ты об успешности, то да, думаю, что так.

– Нет, я об искусстве. Тебе так не кажется? Если ты делаешь что-то хорошо, и тебе это нравится.

Лина умолкла, ища подходящий ответ, смешной или саркастичный, но неожиданно почувствовала себя странно присмиревшей – виной была его неприкрытая искренность, этот разговор о любви и искусстве – и чувство, которое испугало и взволновало ее. Эта старая история отца всегда вызывала улыбку у слушателя, и поэтому Лина с удовольствием ее рассказывала, но теперь ее анекдотичная легковесность казалась нелепой и нечестной.

– Мне правда, правда… нравится, – заикаясь, проговорила Лина. – В смысле, работа юриста. – Внезапно Лина вспомнила практику по иммиграционному праву, которую она прошла на последнем курсе юридического факультета – полный отход от других, более нужных занятий, на которые она обычно записывалась (судебное право, адвокатская практика в суде, доказательства). Профессор, измученная седовласая мать двоих детей, назначила Лину представлять просителя убежища в иммиграционном суде Манхэттена. Клиенткой Лины была молодая женщина из Судана, а эта женщина – ей было не больше двадцати, – глядя на свои руки и постукивая маленькой ножкой в шлепанце, рассказала Лине свою историю.

Анж. Ту клиентку звали Анж.

Но Лина не рассказала Джасперу ее историю. Ее одолела внезапная, парализующая застенчивость, страх, что, произнеся имя Анж, она чем-то выдаст себя.

– Извини, уже поздно. Мне нужно домой, – сказала Лина, вытащила из кошелька несколько монет и положила их на стойку. Она встала и полезла в карман жакета.

– Вот моя визитка, – сказала она. – Надеюсь, ты еще подумаешь о нашем деле.

– Я… подумаю. – Джаспер встал рядом с ней. – Каролина, – сказал он, глядя на карточку. – Красивое имя.

– Хм, спасибо. – Лина посмотрела сначала в пол, потом снова на него; его глаза казались почти золотыми в отраженном свете длинного мерцающего ряда бутылок с выпивкой. У Лины вдруг закружилась голова – то ли прилив крови, то ли дело в этих двух пинтах пива, то ли в спокойном взгляде Джаспера, то ли в том болезненном чувстве, которое не покидало ее с тех пор, как она прочитала записи, оставленные матерью. Лина почувствовала, что качнулась, стойка отплыла от нее и поехала к потертому пыльному полу.

Джаспер протянул руку и схватил Лину за локоть.

– Ты в порядке?

– Да. Все хорошо. Голова закружилась. – Она оперлась о его руку.

– Длинный день. – Теперь она разглядела татуировку на его правом запястье – птица.

Джаспер усадил Лину в такси, закрыл дверцу и попрощался, когда машина отъезжала от тротуара. Лина откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Этот вечер прошел не так, как она надеялась – убедить Джаспера не удалось, у нее не было точных данных о Джозефине Белл. Даже лекция Портера Скейлза не прояснила авторства работ Белл. И все же этот незнакомый парень в татуировках и пирсингах, который играл в рок-группе и читал ей наставления об искусстве, был пусть небольшим, но шансом в деле о компенсации. И то ли из-за этого шанса, то ли из-за воспоминания о руке Джаспера, поддержавшей ее, но она хотела увидеться с ним снова.

Лина вышла из дома рано. Сегодня она снова попросит Дэна отправить ее в Ричмонд. На этот раз Лина была готова, ее аргументы были исчерпывающими, причины – ясными. Все статьи в прессе, посвященные выставке Белл, были вырезаны и помещены в скоросшиватель с тремя кольцами. В электронной таблице отображалась (до смешного низкая) стоимость поездки в Ричмонд на один-два дня. В списке указывались причины, по которым потомок Джозефины лучше всех представлял бы вред, причиненный классу. Времени было мало, но Лина будет работать быстро. Мистер Дрессер полностью поддержал эту идею. И что самое важное, у нее теперь был ведущий истец: Джаспер Баттл, который мог (или не мог) обладать несколькими работами Белл, который мог (или не мог) быть потомком Белл. Этим последним козырем она не поделится с Дэном. Пока. Слишком все шатко. Но знание об этом давало ей дополнительный стимул, рождало огонек у нее внутри.