– Джозефина, завтра я умру. Я чувствую это. У меня мысли путаются, мне больно здесь, и здесь, и здесь. – Миссис коснулась шеи, лба, груди. – Я должна кое-что сказать тебе, Джозефина, и ты меня за это возненавидишь. Боюсь, ты меня возненавидишь, и что бы я сейчас ни сделала, это не спасет меня.

– Миссис, спасение ждет нас всех, – сказала Джозефина, думая о Лотти, о ее вере в то, что это правда.

– Да? Правда, Джозефина? – Миссис рассмеялась, ее настроение изменилось, Джозефина увидела, что ее глаза заблестели и она сглотнула слезы. – Ты об этом понятия не имеешь. Для тебя даже нет Бога, никогда не было. Я надеялась, что ты прочитаешь Библию, поэтому и научила тебя грамоте. Я хотела, чтобы ты поняла естественный порядок, что Бог хочет, чтобы мы все знали наше место в жизни. Но ты отказалась от Него.

Миссис уронила кисть на пол. Она упала с тихим шелестом, разбрызгав красную краску на лодыжки Миссис, на пол, на стену.

– Тише, – сказала Джозефина, стараясь скрыть разочарование в голосе. Ей все больше хотелось убежать из этой комнаты, пока не вернулся Мистер, пока до рассвета еще далеко. – Миссис Лу, идите спать.

– Да, отведи меня в постель, мне нужно вернуться. Я не могу больше терпеть. Джозефина, я должна тебе кое-что сказать. Должна сказать.

Они вышли из студии, Миссис тяжело опиралась на плечо Джозефины, ее ноги заплетались. Джозефина привела Миссис в спальню и уложила ее. Грудь Миссис вздымалась, волосы были влажными от пота, щеки покраснели. Джозефина взяла одеяло из сундука у подножия кровати и поправила постельное белье, аккуратно натянув второе одеяло до подбородка Миссис Лу. Обе молчали. Только скрипы и стоны засыпающего дома.

Когда Джозефина встала, чтобы уйти, Миссис схватила ее за руку.

– Джозефина, я должна попросить у тебя прощения. Я не могу покинуть мир без этого. Пожалуйста, пожалуйста.

Джозефина остановилась и снова села на кровать. Она почувствовала прилив сил, как будто стояла в студии с кистью в руке, а Миссис заглядывала ей через плечо, затаив дыхание, наблюдая за каждым мазком.

– Но почему, миссис? За что мне вас прощать? Вы всегда были так добры ко мне.

– Правда, Джозефина? Ты правда так думаешь? Ты ведь знаешь, вот это все… это не мое. Я даже не могу принести ребенка в этот мир. У меня никого не было, кроме тебя, и я знаю, что ты собираешься бежать. Я знаю, ты скоро меня покинешь. Я не скажу Роберту. Я не скажу ни одной живой душе. – Миссис резко повернула голову в сторону, подставив Джозефине покрасневшую опухоль. – Почеши, пожалуйста, ладно? Зудит невыносимо.

Джозефина вспомнила паренька в поле: доброе дело в память об умиравшем парнишке. Джозефина вытянула руку Миссис и направила ее.

– Видите, миссис, вы можете достать. Вот. – И ногти Миссис заскребли по опухоли.

– Джозефина. Спасибо. Спокойной ночи, дорогая. Иди. Теперь можешь идти. – Миссис закрыла глаза, ее дыхание выровнялось.

Глядя, как Миссис Лу засыпает, Джозефина вдруг почувствовала самую настоящую ярость: Миссис разрешила ей бежать, как будто это было в ее власти. Миссис будет руководить даже ее побегом? Как будто зрячий нищий крадет у слепого. Джозефина почувствовала, будто в ее груди образовался провал, бездна, которая становилась шире с каждым вздохом, и тьма этой бездны проникала в комнату. Глаза Миссис трепетали под тонкой кожей век, и Джозефина спрашивала себя, что ей снится, – наверное, воспоминания об обедах и богатом папаше, о Мистере, ухаживающем за ней с букетами, о проповедях Папы Бо и его обещании небесного искупления всем им, всем, кто покорится воле Господней. Джозефина занесла руку над ртом и носом Миссис, пальцы над самой кожей, так, что ладонь ощущала ее тепло и влажное дыхание. Задушить Миссис ничего бы не стоило. У нее нет сил сопротивляться, и никто ничего не услышит. Из груди Джозефины исходила тьма, и на мгновение она позволила духу мщения завладеть ею. Джозефина никогда раньше не чувствовала ничего подобного и теперь была захвачена этой волнующей силой ненависти.

Джозефина опустила руку. Ее остановило лицо Миссис, расстроенное даже во сне, бледное даже при свете ламп, с засыхающим порезом, как будто насекомое ползет по щеке. Ее лицо, уже не молодое и не красивое, ее опустошенное лицо. Сердце Джозефины колотилось как будто в такт беспорядочным движениям глаз Миссис, казалось, они обе лежат ниц перед одним и тем же жестоким Богом. В конце концов, они не такие уж разные, поняла Джозефина. Все это время, эти долгие, скудные годы каждая из них была одинока рядом с другой.

После встречи с Гаррисоном в тот день Лина почувствовала себя как будто очищенной, легкой и уверенной в себе. Именно это, думала она, ей и нужно: одеяло сброшено, занавес снят. Произошло что-то правдивое и необходимое, и теперь она ходила по коридорам «Клифтона», ехала на лифтах «Клифтона», поддерживала немудреную болтовню с Мередит у общей копировальной машины, поручала Шерри забронировать гостиницу в Ричмонде с ощущением простой решимости и ясной цели. Женщина, которая все это проделывала, казалась упрощенной версией прежней Лины. Исправленной и отредактированной.

И именно эта Лина с нетерпением ждала сегодняшнего вечера, открытия выставки Оскара «Портреты Грейс». Ее страхи и подозрения отступили, и у нее осталось только желание увидеть картины и покончить с этим. Ложь Оскара о Мари, эти случайные, бессмысленные заметки, написанные матерью, запутали мысли, смутили и расстроили Лину. Портреты Грейс были не более чем красками, холстом, деревом. И все. Никакой магии, никакой тайны. Ее отец был художником, и он черпал вдохновение в своей жизни, как и все художники. «Я хочу рассказать тебе кое-что о маме», – сказал Оскар в ту ночь в студии, и теперь Лина чувствовала, что может смотреть на его работы спокойно, с достойной выдержкой. Того, что она испытала дома, впервые увидев портрет «Хватит» и эти первые наброски Грейс, больше не произойдет. В этом Лина была уверена.

Люди теснились на тротуаре у галереи Натали и пытались заглянуть в окна. В руках у них были бумажные тарелочки с кусочками сыра и салями, бокалы с вином, сигареты. Торжество шло уже час, и настроение было праздничным, а голоса – громкими и беспечными. Лина вошла, прижимая сумку к боку, и пробилась сквозь толпу. Люди нависали над ней, на высоких каблуках, в приподнятом настроении.

Увидев первую картину, Лина похолодела; в животе екнуло, ноги подогнулись, ее новая решимость дрогнула. Это была не та картина, которую Оскар показал ей. Это была Грейс, обнаженная до пояса. Красивые груди, темные соски, волосы, спадающие на плечи, рот приоткрыт. Лина отвела взгляд.