– Гробовщик? – Натан тихо рассмеялся, и, когда он разлепил губы, Джозефина увидела его желтые зубы и черный комок табака во рту. – Я знаю дорогу. – Он встал и ушел в темноту за хижиной. Шелест кустов, треск, и он вернулся с сухой веткой тополя. Сняв с крюка у двери сальный фонарь, он зажег фитиль, и при свете Джозефина ясно увидела его лицо. Его глаза были холодными и прятались в глубоких темных глазницах, будто он смотрел со дна ямы.

– Вот. Посмотри внимательно. И выучи наизусть. – Острым концом палки Натан начал рисовать на земле план. Белл-Крик и дорога, которая шла с севера на юг. На юг – это к Стэнморам. А к северу, вернее, к северо-западу, дорога раздваивалась, потом еще одна развилка, еще две фермы, а за ними и гробовщик.

– Вот куда пойдешь. – Он нарисовал на земле большой крест. – Простой дом, – сказал Натан. – Неокрашенный, рядом сарай, низкий забор, сложенный из камней рядом с сараем, курятник.

Семь или восемь миль, может быть, десять или двенадцать, этого он точно не знал.

– Я никогда не заходил так далеко, – равнодушно сказал Натан. – Гробовщик, он заберет тебя оттуда, отправит в Филадельфию или на берег Огайо.

Джозефина изучала карту, запоминая повороты дороги.

– Не беги ты, девчушка, не будь дурой. Знаешь, что эти патрули могут сделать с такой девчушкой? – Он издал тихий смешок, от которого у Джозефины мороз пошел по коже. – Они тебя просто сожрут, даже не потрудятся порезать тебе пятки, как мне, просто разорвут на куски, когда поймают. – Натан наклонил лицо ближе к Джозефине, и она почувствовала запах земли, жар солнечного дня на его коже. Теперь его зрачки расширились еще больше, виднелись лишь узкие полоски белков.

– Никто не добирается до свободы. Никто. Нас всех ловят, так или иначе, на дороге, в городе, кто-то скажет, что помогает, но приведет тебя в ловушку. Нет никакой разницы, что на севере, что здесь, нет никакой свободы для таких, как мы. Дура ты, если этого не понимаешь. – Он снова сплюнул и вытер рот тыльной стороной ладони.

Натан поднялся со ступеньки и, прихрамывая, вошел в хижину. Он не пожелал Джозефине спокойной ночи, просто закрыл за собой дверь. Джозефина разгладила юбки ладонью, отошла от хижины Натана и поднялась по тропинке. Ее ноги тонули в грязи, когда она то шла, то бежала к дому.

Сегодня ночью. Сейчас.

Слова Натана не поколебали ее. Свобода – странная штука. Взять кур – свободны ли они, когда бегают по двору, тряся глупыми головами? А лошадь, у которой в зубах удила? А Миссис – она свободна? Но о чем еще мечтать? У Джозефины была одна мечта: о месте, где она могла бы сидеть и смотреть на поле, или на птицу в полете, или на человека и думать о линиях, о том, как запечатлеть все это карандашом, углем, тушью или красками. Просто посидеть одной, чтобы никто не пытался забрать ее время, ее мысли, плоды ее разума и рук. Как это еще можно назвать, если не свободой? Никто не добирается до свободы, сказал Натан, но Джозефина ему не верила.

Ее голова была ясной, походка – уверенной. Ночной воздух, холодная влажная земля, частица луны, просачивающаяся сквозь полосатые облака, – все так, как должно быть. Кричала сова, и за всеми ночными звуками слышался приглушенный плеск речного потока. Каждый шаг в последний раз уводил ее от хижин к дому. Больше никогда не подниматься на ступени черной лестницы, не открывать эту дверь с ржавым засовом и треснувшей ручкой, не прикасаться к разделочному столу в порезах от острых ножей и с въевшейся свиной кровью. Успокоиться, услышать свое учащенное дыхание, успокоиться. Никогда больше не чувствовать под ногами этот твердый, холодный каменный пол. Никогда не вдыхать здешний воздух, мертвый воздух, который колом встает в горле и заставляет глаза плакать, неподвижный, пыльный воздух, который висит вокруг красивой мебели и потрескавшегося фарфора и, кажется, полон теми, кто жил здесь до нее. Всеми, кому дом дал приют и кого проводил в могилу.

В кухне Джозефину ждал беспорядок, который она сама устроила, когда готовила хозяйке ужин, гора грязного белья в корзине и остывающий очаг. Она прошла мимо и поднялась по лестнице.

Подойдя к чердачным ступенькам, Джозефина услышала доносившиеся из студии скрип половиц и шорох. Она повернулась и увидела свет из-под закрытой двери. Миссис. Миссис, должно быть, проснулась.

Джозефина колебалась. Лестница близко, Джозефина почти готова к побегу. Сейчас она может уйти, не обращая внимания на Миссис, действовать осторожно, выйти за дверь быстро и тихо. Но Миссис может позвать ее – и что тогда? Если Джозефина не ответит, вдруг Миссис пойдет в хижины? И попросит Джексона о помощи? Или подождет, пока вернется Мистер, а затем отправит его искать Джозефину? Сколько у нее будет времени?

Джозефина открыла дверь студии, и ее накрыла волна духоты. Окна были закрыты, в камине горел огонь. Миссис стояла в ночной рубашке перед мольбертом с натянутым холстом, в руке у нее была кисть, с которой капала красная краска.

– Миссис, уже поздно. В комнате душно. Вы должны беречь силы, так сказал доктор. Пожалуйста, давайте я уложу вас в постель.

– Но мне было так холодно в постели, Джозефина, – капризно, как ребенок, сказала Миссис. Она не повернулась к Джозефине. – Мне нужно было согреться.

– Миссис, я принесу еще одно одеяло. Пожалуйста, пойдемте со мной. – Джозефина тоже говорила с Миссис, как с ребенком, – терпеливо и спокойно.

– Но посмотри. Я должна закончить, смотри. – Миссис указала на холст перед собой: натюрморт – картофель и каштаны, яблоко и две груши, сгруппированные без симметрии и изящества. – Я столько всего не закончила. Вот это, я должна закончить только это.

– Тише, завтра у вас будет время, и послезавтра.

Миссис Лу отвернулась от холста, и в свете горящего огня ее лицо казалось одновременно темным и ярким.