Поначалу дела шли неплохо. Я тягал кошельки, наставник мой мне предоставлял ночевку и пропитание. Но мне не повезло. Угораздило меня нарваться на городского дружинника. Только я кошелек у него срезать начал, как он меня хвать за шкирку! Давай, говорит, веди меня к своему хозяину. Я начал было отнекиваться, да ничего не вышло — знал дружинник, что такие как я, без прикрытия не работают и заставил-таки указать на того вора, что мной руководил. Больше я ни дружинника, ни наставника своего не видел.

Пришлось мне снова побираться идти. В таких условиях и прошло мое детство. Доводилось мне и милостыню просить, и на побегушках мотаться, и воровать, и в балаганах выступать. Всего попробовал. Изведал и побои, и голод. Болел часто, один раз чуть не подох. Еле выкарабкался с того света.

А как подрос, стал я другим ремеслом заниматься. Разбоем да грабежом. Были у меня для этого все необходимые данные: выносливость, злоба и до добычи жажда. Сколотили мы небольшую банду и принялись на большой дороге купцов потрошить. Поначалу только грабили. Но после того, как устроили на нас две облавы, в которых полегла чуть ли не треть шайки, перестали мы церемониться. Стали свидетелей убирать.

Да. Почуяв запах крови, уже нельзя остановиться. Когда видишь чужие страдания, то словно забываешь про собственные. Которые просто так никогда не удастся выкинуть из головы. Которые грызут тебя сильнее голода, сильнее болезни. По клинку стекает кровь, дрожь смерти бьет жертву, в горле клокочет бессмысленный уже крик. А в глазах… В глазах можно прочесть именно то выражение, которое так знакомо тебе, которое приходит в воспоминаниях терзающей болью. Посмотреть на него со стороны, взглянуть ему в глаза — это то же самое, что взглянуть в глаза справедливости. Только так можно унять зуд сгнившей души.

Если ты пришел в этот грязный мир волком, то тебе уже никогда не стать человеком. И ты будешь жить по волчьим законам. Они есть, эти законы, и они справедливее людских. Я никогда не предавал своих волков, своих братьев по оружию. Да, мы грызлись за добычу. Да, мы нередко наносили друг другу серьезные раны. Это неизбежно в стае. Всегда руководит сильнейший, именно он забирает себе лучшие куски. Но когда перед нами появлялся враг, то мы забывали о своих ссорах, забывали все ранги и привилегии и сражались, как один. Ты прикрываешь мою спину, а я — твою. И если даже я умру, то выживешь ты, а значит, выживет вся стая. Такова волчья философия.

Долго ли, коротко ли, а нашлась и на нас управа. Дошел слух о нашей шайке до государственных ушей. Направили за нами полсотни солдат, причем не каких-нибудь там доморощенных гвардейцев, которые всю жизнь возле печки просидели, а настоящих ветеранов, из регулярной армии. Направили с приказом взять живыми и доставить в город для публичной казни. В клетках. Они и клетки с собой привезли…

Только волка в клетку не посадишь. Из всей нашей банды удалось им взять живьем лишь троих: меня и еще двух моих дружков. Да и то, попали мы в плен раненными, без сознания. Один так и помер в дороге, в клетке. Не дожил до казни.

Ну вот, привезли нас двоих в город, кинули в яму. Но подлечили сначала, да и вообще обходились хорошо — побоев и пыток не устраивали, кормили вволю, даже вино давали. Но не от доброты душевной, а для дела — надо было обязательно градоправителю перед выборами публичную казнь устроить. Вот, мол, какой, значит, градоправитель-то хороший: и разбойников казнил, и потеху народу устроил. Толпе, ей как и богу, жертвоприношения нужны. И обязательно кровавые — чтобы сильные ощущения получить. Толпа это любит.

Стерегли нас тщательно, за каждым шагом следили. И все ж удалось мне бежать. До сих пор в это не могу поверить, но так оно и было. Недаром, видать, пословица есть, что волка взаперти не удержишь… Была, конечно, и погоня, и облавы еще долгое время были. Но я убрался я из тех краев так далеко, как только смог. И настолько же быстро.

Что дальше? Да все то же самое. Снова собрал банду, снова принялся разбоем промышлять. Не успели мы как следует развернуться, как попались. Нарвались на дружину графа Ла Карди, муженька теперешней моей хозяйки. Разговор у того был короток: раз, — и петля на шее! В отличие от градоправителя перед выборами, граф показухи устраивать не стал. Велел дружинникам вывести нас на задний двор и там без лишнего шуму вздернуть. Завели нас туда, а там уже все заготовлено столбы, петли. Попродевали нам дружинники головы в петли, выбили чурбаки из-под ног и ушли брагу пить.

Тут бы моя история и закончилась, да повезло мне снова. Веревка, на которой я повис, коротковата была, поэтому шея у меня не переломилась, как это обычно бывает. Сдавило мне горло. Сил бороться не было, надеяться было не на что. Начал я потихоньку задыхаться, как вижу — женщина идет. Подходит она к виселице, смотрит на меня и говорит: «Хочешь жить?» Ну я, понятно, как только мог, изобразил согласие. Берет она тогда кинжал и перерезает веревку. Не успев упасть на землю, принялся я бежать куда подальше. И спасибо не сказал. Но спасительницу свою запомнил.