Шрифт:
«Достаточно, они наверняка уже заметили», – подумала она, повернулась и припустила в сторону Крольчатников.
«Ну, давайте бегите за мной, ублюдки, – пела она себе на ходу. – В погоню за мной, все до единого!»
«Вперед!»
Они услышали ее и покинули убежища: десять, пятнадцать, тридцать мужчин с беспощадными глазами неслись за ней, неутомимые, как волки, корча гримасы ярости на бегу, а она уводила их все дальше от токали и все глубже в царство Подданных Арго. Тем временем позади нее ожили обломки здания, которое она обрушила на голову Берну, содрогаясь и ворочаясь с боку на бок, точно мертвая гусеница, рождающая молодых ос.
Это выбирался на свободу Берн.
Паллас опустила голову и помчалась как ветер.
День четвертый
– У тебя вообще нет принципов.
– Чушь собачья, и ты это знаешь.
– Не чушь, а правда. Тебе лишь бы перечить всем и вся. Тебе надо, чтобы все всегда было по-твоему, но ты сам не знаешь, чего хочешь, и принимаешь решения, только когда тебе говорят чего-то не делать. Но у тебя есть проблема: твои замашки крутого мачо прикрывают глубокую неуверенность в себе и подозрение, что другие как раз могут быть правы. Принципы тут ни при чем: ты бросаешь вызов тем, кто стоит выше тебя, просто потому, что тебе нравится нарушать правила. Ты как маленький ребенок, который озорничает и с улыбкой поглядывает: а что будет?
– Обязательно говорить об этом прямо сейчас?
– Ты ни за кого, но против всех.
– Я за тебя.
– Прекрати. Я серьезно.
– Я тоже.
1
Сержант Хабрак служил в армии Империи уже двадцать лет и потому сразу распознал взгляд Берна, едва тот показался за стальной решетчатой дверью. Именно так смотрят старшие офицеры, готовясь поднять людей в самоубийственную атаку, так смотрят пехотинцы, доведенные до той грани отчаяния, за которой им остается лишь бунт, так смотрят крестьяне, готовые с серпами и вилами броситься на Рыцарей в доспехах, чтобы отомстить за насилие и грабежи. Поэтому сержант сразу вскочил, нашаривая на поясе связку ключей.
– Отпирай чертову дверь, пока я с петель ее не срезал, – просипел Берн.
– Секунду, мой господин. Одну секунду.
Дрожащими руками Хабрак вставил ключ в замочную скважину, повернул его и отворил дверь.
Берн прошел мимо сержанта, и тот даже закашлялся – Граф вонял, точнее, смердел, как закрытая конюшня в жаркий летний день. Да и на платье у него, кажется, дерьмо? Точно – саржевая ткань цвета давленой земляники лишь кое-где проглядывает из-под корки самого натурального дерьма. Да, видок у Графа такой, будто он всю ночь в навозе кувыркался!
Услышав кашель, Берн остановился и глянул на Хабрака через плечо: длинная рукоять меча за спиной графа наискось перечеркнула его лицо.
– Тебе что-то не нравится? – тихо, со смертельной угрозой в голосе спросил Берн. – Может быть, запах?
– О-о-о, нет-нет, мой господин. Все в полном порядке.
– А вот это неожиданно, учитывая, что я в дерьме с головы до ног.
– Я… я, мой господин, я…
– Хорош брехать. Отпирай.
– Ваш… э-э-э… меч… э-э-э… господин Граф… – замялся сержант.
– Не надейся, Хабрак. Сегодня я пройду внутрь с ним.
Как всякий нормальный человек, Хабрак до дрожи в коленках боялся и непредсказуемого нрава Графа Берна, и его разящего точно молния клинка. Однако сержант не зря пять лет сторожил Имперский Донжон: он хорошо знал и свои обязанности, и права.
– Таковы… э-э-э… правила, мой господин. Безопасность.
– Неужто боишься, что кто-нибудь из вонючих тошнотиков там, внизу, отберет у меня меч?
На этот вопрос не было правильного ответа, и Хабрак, не желая раздражать бесноватого графа, зашел с другой стороны:
– Сам Император оставляет у меня меч, да и другое оружие, когда идет вниз. Стража Донжона и та носит оружие лишь с его личного позволения. Если вы думаете, что Император не прав, то с ним это и выясняйте.
Скалясь от злости, Берн рванул пряжку ремня, который держал ножны, и бросил Хабраку меч, словно вызов: попробуй, мол, не поймай. Но пальцы сержанта пиявками облепили ножны, и он бережно повесил оружие на крючок позади своего стола.
– А еще вам понадобится фонарь, если будете проходить мимо Ямы. Патруль тушит последний факел в полночь.
Берн едва не испепелил старого служаку взглядом. Стиснув кольцо фонаря белыми от напряжения пальцами, он ждал, когда сержант справится с замками. Глаза Графа были прикованы к двери, и казалось, будто он смотрит сквозь нее в самую глубину скальной крепости и там видит лицо человека, которого презирает.
Отперев замки, Хабрак распахнул перед Графом дверь, и тот шагнул на узкую, вырубленную в скале лестницу, уводившую круто вниз, в темноту. Из-за спины Графа на сержанта пахнуло душной вонью забродившего дерьма и немытых тел. Воздух тюрьмы был настоян на испарениях гнилых зубов и чахоточных легких множества мужчин и женщин. Хабрак поспешно закрыл за Графом дверь и с облегчением вернулся за стол.