Император Ма’элКот, Щит Проритуна, Повелитель Анханы, Протектор Кириш-Нара, Лев Белой пустыни и так далее и так далее, был самым большим человеком, которого Тоа-Ситель видел в жизни. Даже Берн, высокий по обычным человеческим меркам, едва доставал макушкой до кончика умащенной воском бороды Императора. Его каштановые кудри, медно-красные в свете яркого пламени, спадали ему на плечи крупными волнами, тяжелыми, как камнепад в долине Потрясенных Утесов.

Не вынимая из пламени рук, Император тщательно тер ими друг о друга, точно мыл. Его бицепсы перекатывались, словно бочонки, а массивные мускулы грудины, казалось, были изваяны из камня каждый в отдельности и уже потом подогнаны друг к другу, как фрагменты мозаики. Кровь, потрескивая, отскакивала от пальцев Императора, улыбка становилась все шире, обнажая безупречные зубы. Языки огня как будто отклонялись от его пальцев, а он энергично тер их, отскребая последние остатки кровавой корки. Когда он снова обратил взгляд на своих Подданных, его глаза были ярко-синими, как небо на исходе лета.

Император был тем единственным человеком, кого боялся Тоа-Ситель.

– Не трудитесь докладывать, – начал Ма’элКот. – У меня есть новые задания для вас обоих.

– Ты… э-э-э… – Берн выпрямился и отрывисто кашлянул, прочищая горло. – Ты нас не накажешь?

Брови Императора сошлись к переносице.

– А следует? За что же? Как вы успели предать Меня?

– Я… я не… – Берн кашлянул снова. – Я не предавал, но…

– Но Шут Саймон снова улизнул, – ровным голосом закончил за него Ма’элКот, переступил границу магического круга, подошел к дивану и, склонившись над Берном, положил обе руки ему на плечи – так отец готовится наставлять своего малолетнего сына. – Берн, неужели ты так плохо знаешь Меня? Разве Я похож на безумца, который наказывает других за собственные ошибки? Разве Я не был с тобой каждую минуту? Я пока не знаю, что именно сделал Шут Саймон, как он сотворил ту магию, которая все еще плещется внутри каждого из нас. И если Я Сам не могу побороть ее силу, то разве могу Я наказывать тебя за это?

Берн смотрел на Императора снизу вверх, и Тоа-Ситель, к своему изумлению, прочел в его лице желание угождать своему владыке во всем – неожиданное для кровожадного Графа.

– Я только… я не хотел тебя разочаровывать.

– Вот поэтому ты и есть Мое любимое дитя. – Голос Ма’элКота стал почти ласковым. – А ну-ка, детки, подвиньтесь. Дайте-ка Я сяду между вами.

Тоа-Ситель поспешно отодвинулся в угол дивана. Вот что особенно пугало его в Ма’элКоте: он был переменчив, как погода летом. То так глянет с высот своего императорского величия, что поджилки затрясутся, а то вдруг присядет с тобой рядом и заговорит доверительно, как с другом детства на крыльце деревенского дома.

– Меня подвела Моя собственная жадность, – заговорил Ма’элКот, упирая локти в колени. – Я сделал этот дворец непроницаемым для любой магии, кроме Моей Собственной. В горниле Моего желания схватить Шута Саймона закалился тот нож, что теперь трепещет в Моих внутренностях. Луч, соединивший тебя, Берн, со Мной, и стал той фатальной щелкой в Моей броне, через которую Меня ужалила стрела Шута Саймона. Сила, которую Я призвал сюда сегодня, чтобы спросить, как переломить эту магию, смеялась надо Мной. Надо Мной! Она сказала, что магию победить легко, надо только поймать того, кто ее создал. – Ма’элКот медленно покачал головой. Его взгляд был обращен внутрь, словно он наслаждался иронией положения. – А вы это чувствуете? Берн, вот ты видел Шута лицом к лицу – ты помнишь, какой он?

Берн с несчастным видом помотал головой:

– Нет, не помню. Я пытался… Мне кажется, я его даже узнал.

– Конечно узнал, – рокотнул Ма’элКот. – Сегодня Я с самой зари вычислял, кто такой Шут Саймон, исходя из того, что Я знаю всех, кого знаешь ты. Тщетно: догадка едва забрезжит, как тут же вмешается проклятая магия и все испортит. Я пытался прогнать ее заклятием, направленным против нее самой; подбирал инициалы сначала по алфавиту, потом вразброс, и каждый раз Я ждал, что снова почувствую шевеление догадки, но дело всегда кончалось одним и тем же: Я, передо Мной лист с буквами, и ни малейшего намека на то, какая из них вызывала ощущение близкой разгадки, а какая нет. Будь Я человеком, склонным к несдержанности, Я был бы взбешен.

– Однако сейчас ваше императорское величество скорее довольны, – осмелился вставить Тоа-Ситель.

Улыбка, которую обратил на него Ма’элКот, согревала, как солнце, и Герцог, вопреки опасениям, всем нутром откликнулся на ее благодатное тепло.

– Конечно доволен! Наконец-то Я столкнулся с чем-то новым и даже загадочным. Ты хотя бы представляешь, Тоа-Ситель, как редко Мне случается удивляться? Или терпеть неудачу? А уж такого интересного противника, как этот Шут Саймон, у Меня не было со времен Войны Долин. Он как лис, который перехитрил всех Моих гончих. Но у этой проблемы есть простое решение – найти другую гончую, получше.

– Получше? – повторил за ним Берн и нахмурился.

Ма’элКот улыбнулся и титанической дланью обхватил своего любимца за плечи:

– Не принимай метафору близко к сердцу, Мой мальчик. И прошу, не суди Меня строго за оговорку. Мне следовало сказать: гончую, приспособленную к решению именно этой задачи.

– И кто же это? – насупленно спросил Берн.

– Идемте. Сейчас увидите.

Ма’элКот встал и снова вступил в магический круг. Тоа-Ситель последовал за ним сразу, но Берн мешкал, заглядевшись на алтарь с телом.

– Он… э-э-э… кажется, я его знаю.

Ма’элКот ответил:

– Конечно. Герцог Тоа-Ситель, объясни.

Тоа-Ситель сделал глубокий вдох и потупился:

– Его имя Джейби. Думаю, ты его видел раз-другой. Он служил капитаном в Очах Короля. – Тоа-Ситель старался не смотреть на медленно опускающуюся и поднимающуюся грудь Джейби, на пульс, все еще бьющийся в кишках, развешенных на крючьях. – Это он намекнул изобретателю Конносу, что на того готовится донос.

– Вот именно, – одобрительно подытожил Ма’элКот. – И тогда Я решил извлечь из его предательства пользу: Внешние Силы, к которым Я обращаюсь за помощью, обычно приходят на Мой зов голодными. Я был бы плохим хозяином, не предложи Я им… легкую закуску, верно?