— Отец ваш предал меня. Предал всех своих людей и передал их души в лапы Бездны. Он виноват в этом и понёс заслуженную кару. Вы — нет. И я помню, как мы с вами в детстве на этом самом полу в шашки играли, пока мой отец с вашим о делах государственных совещались.

Владимир отвернулся, но я видел — его горло сжалось. Он мазнул рукой по глазам.

— Возьмите свои земли. Живите в Старице. Женитесь, рожайте детей. Но у меня будет одна просьба — помолитесь о недавно усопшей Елене Васильевне. Простите её всем сердцем, ведь она не виновата в том, что с вами произошло. Она просто не могла иначе… И вы…

Я не договорил. Не нужно.

Он кивнул. Один раз. Твёрдо.

— А ты изменился. Очень изменился… — он вдруг поднял на меня взгляд, — ты всё ещё тот мальчишка, который подкладывал мне подушку конфеты, если я проигрывал?

— Нет. Но иногда мне хочется им быть. Иногда хочется действовать не кнутом, а пряником, но жизнь ведёт свою игру. И не всегда она добра к проигравшим.

— Будешь жалиться, Ваше Величество? Чтобы я пожалел о твоей суровой царской доле?

Я резко повернулся к нему, и в глазах моих, должно быть, мелькнуло что-то такое, от чего Владимир невольно отступил на шаг.

— Жалеть? — я засмеялся, но смех вышел горьким, как полынь. — Нет, брат. Я предлагаю тебе кое-что иное.

С этими словами я вытащил из шкафа царский кафтан и шапку Мономаха — тяжелые регалии, пропитанные потом и кровью поколений.

— Надень.

Владимир замер, глаза его расширились.

— Ты… шутишь?

— Нисколько! — я протянул ему регалии. — Хочешь понять, почему я «изменился»? Посидите на троне. Хотя бы час. Подержите эту тяжесть на голове — тогда, может быть, и поймёте, почему пряником здесь не пахнет

Он колебался, но любопытство — или что-то ещё — пересилило. Медленно, будто боясь обжечься, Владимир взял шапку.

— Боже… — прошептал он, ощущая вес золота. — Как ты носишь это каждый день?

Я не ответил. Потом поманил за собой. Мы вышли в пустой зал для приёмов, и я просто указал на трон.

Когда он сел, лицо его вдруг исказилось — то ли от внезапного понимания, то ли от того, что в этот миг через него прошла тень всех тех, кто сидел здесь до него.

— Ну? — я скрестил руки на груди. — Как ощущения, «государь»?

Владимир провёл ладонью по резным узорам на подлокотниках. Он сидел прямо, будто кол проглотил. Оно и понятно — шапка около килограмма весит и ему, только утром бывшему узнику, было трудновато держать даже этот вес.

— Это… — голос его сорвался. — Это как сидеть на вершине горы, когда все остальные внизу, но при этом знать, что первый же порыв ветра может сбросить тебя в пропасть.

Я кивнул.

— Теперь ты понимаешь… Когда тут бояре собираются, то такие ураганы проходят, что того и гляди — сбросят не то что в пропасть, а в саму Марианскую впадину зашвырнут!

А Владимир тем временем снял шапку, будто она вдруг раскалилась докрасна, и протянул её мне. Рука его дрожала.

— Возьми назад. Я… я не хочу больше. Я не знаю, зачем мой отец захотел на это место. Не понимаю — что тут хорошего… Я принимаю твою… принимаю вашу доброту с превеликой благодарностью, но я не хочу сидеть тут. Не хочу…

Я принял регалии, чувствуя, как знакомый вес ложится мне в руки — мой груз, моя ноша, моя судьба.

Улыбнулся Владимиру и протянул ему руку, чтобы помочь встать. В этот момент из груди Владимира вырвался острый клинок…

Я видел, как его глаза расширились, а потом из уголка губ вниз почти лениво побежала кровавая дорожка.

— Как же это… — выдавил Владимир из себя.

Клинок с мясным шмяканьем выскользнул обратно, оставив в груди брата кровавую пустоту. За троном, в тенях, шевельнулось что-то маленькое и сгорбленное.

— Ошиблась… — прошипел женский голос, будто ветка прошелестела по стеклу.

Из-за спинки трона выплыла та самая фиолетово-черная фигура. Ее пальцы, длинные и узловатые, как корни старого дуба, сжимали черный меч — тот самый, что только что пронзил Владимира. На голове у нее темнел всё тот же капюшон.

Я не успел среагировать. Владимир рухнул на колени, хватая ртом воздух. Его кровь растекалась по паркету, сливаясь с багряными отсветами заката.

— Ты не тот… — домовичка склонила голову, разглядывая Владимира фиолетовыми глазами без зрачков. — Бездна говорила о царе… Но он сидел на троне… Как же так?

— Кто ты, домовичка? Кто ты на самом деле? — спросил я, медленно отступая назад.

Домовичка захихикала, обнажив черные десны с редкими костяными шипами вместо зубов.

— Кто я? Патриарх. Последний. Они все умерли, понимаешь ли… А я осталась. Я хитрая, очень хитрая и умная. Пятьсот лет ждала, когда сядет на трон Тот, Кто-Должен-Умереть… И вот роковой удар свершился!